Фатум - Ксения Шаманова

Павлик скривился и улёгся на кровать; по его огромному животу торжественно ползла муха, одурманенная запахом алкоголя.

— Да брось. Никому нет дела, чем я занимаюсь перед сном, — тяжело вздохнув, он приподнял голову и заглянул в облитую пивом тетрадь.

— Нет вдохновения? — с ноткой сочувствия в голосе спросил он.

— Угу, — огрызнулся Андреев, схватил тетрадь, смял и выкинул в урну с мастерством баскетболиста, забрасывающего мяч в корзину.

Муха вздрогнула, услышав оглушительный храп человека с мягким животом, поднялась в воздух и застыла на перегоревшей лампочке. По крайней мере, здесь она чувствовала себя в относительной безопасности. Сжав кулаки, Миша выскочил за дверь: пьяный товарищ, взрывающий вселенную нахальным храпом, раздражал его ничуть не меньше, чем клетчатый лист с неидеальным кругом. В коридоре было неприятно зябко и одиноко; Андреев пожалел, что не захватил с собой ветровку, но возвращаться к храпящему Павлику и безумной музе совершенно не хотелось. Он остановился, прислонившись к липкой стене, на которой какой-то отчаянный студент выгравировал красным слово «Fuck» и прислушался.

На третьем или, может быть, даже втором этаже кто-то играл на флейте. Миша бросил взгляд на часы: уже полвторого ночи, кто позволяет себе такую дерзость? Андреев спустился. Он любил музыку, но сейчас мечтал посидеть в тишине и не слышать эти нервные фальшивые звуки. Миша включил свет, но музыкант не прервал игру, точно и не заметил внезапного разрушения тьмы. Это была девушка с длинными светлыми косами в белой ночной рубашке. Она стояла спиной к неожиданному зрителю и продолжала раскалывать тишину на куски. Миша тотчас же узнал её: Татьяна Ильинская, отличница и всезнайка, которую никто никогда не видел с распущенными волосами — даже соседки по комнате. Андреев постучал в распахнутую дверь и, нахмурившись, ждал, когда наконец флейта умолкнет и девушка обернётся. Но она снова не обратила внимания на настойчивый звук и, казалось, стала играть ещё громче и настолько фальшиво, что Мише пришлось заткнуть уши.

«Сомнамбула, что ли?» — от этой внезапной мысли стало немного не по себе.

— Татьяна! Таня! — почти закричал Андреев, удивляясь, почему никто больше не просыпался и не выходил из комнаты. Ильинская играла с таким остервенением, что ни один здравомыслящий человек не выдержал бы и сорвался на крик. Миша не вытерпел, подошёл к флейтистке, схватил за плечи и развернул к себе.

Мелодия оборвалась — Андреев громко закричал. На бледном лице Татьяны не было ничего, кроме рта — гигантского и чёрного, как земля на могиле самоубийцы. Страшное существо надвигалось на блуждающего одиночку, а тот истошно умолял о пощаде и звал на помощь… А вдруг никто не отзывался потому, что чудовище уже поглотило всех? Шесть фиолетовых рук тянулись к беспомощному писателю. На лбу выступили капельки пота, но бедняга даже не позволял себе стереть их рукавом.

— Здравствуй, дорогой, — пропело существо слащаво-приторным тоном отличницы Татьяны.

Андреев бросился бежать, перепрыгивая через четыре, а то и пять ступенек; только бы поскорее добраться до комнаты, запереть дверь на ключ и спрятаться под одеялом. Истошно храпящий Павлик казался ему теперь самой желанной компанией: вдвоём ведь ничего не страшно, правда? А храп и надоедливое любопытство можно стерпеть. Он добежал до комнаты, схватился за дверную ручку и с силой дёрнул…

Чудовище бежало следом, но Миша успел, спасся, а значит, теперь всё будет хорошо. Он откажется даже от творчества, лишь бы ему позволили жить, пожить ещё немного.

— Па… Паша! — задыхаясь, Андреев бросился к кровати друга и рухнул перед ним на колени. Кудрявая голова поднялась с подушки — и Миша увидел изуродованное лицо с выколотыми глазами. Оно ещё существовало и даже пыталось что-то сказать. Из мягкого живота торчал окровавленный кинжал. Жадные мухи облепили клинок. Толстая рука с короткими пальцами потянулась к шее Андреева. Он не мог сдвинуться с места. Ноги и руки приросли к полу. Между тем кто-то уверенно дёргал ручку двери. Ещё немного — и оно ворвётся в комнату. Миша закрыл глаза и кожей почувствовал ледяное дыхание непобедимого противника… Ехидный издевательский голос застрекотал в ухо:

— Ты ведь и сам ненавидишь истории с хэппи-эндом.

* * *

Алиса рухнула на пружинистую кровать и громко рассмеялась. Она никогда ещё не ощущала такую свободу и лёгкость во время творческого процесса; иногда он был для неё страшным мучением, но сейчас — удивительным и приятным полётом. Возможно, это магия, которую незаконным путём использует Элис, и он едва ли когда-нибудь в этом признается. Будет щурить глаза и увиливать от ответа, отрицая любые доводы. А может быть, хоррор действительно спасёт мир от падения, каким бы неминуемым оно ни казалось, потому что любое явление в сущности своей — антиномия. Смех и ужас порой становятся родственными душами.

— Слушай, а мы не слишком с этим Андреевым? — она вытерла выступившие от смеха слёзы.

— Да наплевать. Всё равно это только выдумка, — махнул рукой Элис. — Я, конечно, украл у сестры псевдоним, но её дар мне не передался, — он листал тетрадь с эскизами татуировок. Алиса попросила изобразить на запястье знак бесконечности, и панк вспомнил, что уже рисовал нечто подобное. Что же было написано вокруг?

— Очень жаль, — Лужицкая перехватила руку Элиса и остановила взгляд на драконе, извергающем пламенный поток.

— А ты жестокая. Мне было бы жалко Таню. Она просто хорошо учится и никому не мешает, — панк почесал бритый затылок. Бедняге ужасно надоело каждый день укладывать ирокез, и теперь вместо него красовался колючий зелёный ёжик. Алиса сама покрасила другу волосы, и с тех пор их называли сумасшедшей цветной парочкой.

— Не люблю отличниц, — тряхнула дредами она. — К тому же Таня — та ещё выскочка. И мне совсем не нравится её творчество.

— Зато она соблюдает все правила сюжетостроения, а не как мы с тобой.

— Я думала, ты вообще против любых правил.

— И ты не ошиблась, — Элис всё-таки нашёл знак бесконечности в виде ленты Мёбиуса и надпись на латыни hic et nunc[7]. — Банально, но чертовски точно. Я так и стараюсь… Жить здесь и сейчас. А люди обычно завидуют, потому что не могут себе такого позволить. Они пытаются научить меня жить по-своему, —