Нарвский нахал - Константин Градов

Марта смотрела на стену, только не на корабли, а на левый край, где навес над стапелями уходил за дом.

— Это мой огород, — сказала она.

Навес и правда заходил к ней на огород.

— Корабли строй, — сказала Марта. — Хоть десяток. Огород не трогай.

Я стёр конец навеса и провёл черту ближе. Навес стал короче на пару столбов. Марта кивнула и на стену больше не смотрела.

Разошлись затемно. Гаврила ушёл к перевозу — к Дарье, курам и соседке. Федот остался ночевать в мастерской при инструменте: свои пилы Гаврила на ночь одних не оставлял. Левка пошёл спать в «Чайку»: у неё, сказал он, хоть скамьи есть. Марта увела Микка. Тимофей унёс свечу к себе в каморку и подпёр дверь поленом.

Я лёг на солому под нарисованным причалом. Пахло углём и старым дымом. За стеной, на Мартиной половине, ещё ходили и двигали что-то тяжёлое, потом затихли.

Утром за ивняком уже стучали лопаты. Корытовские мужики копали ямы, а Левка с перевозскими лодочниками выбирал на берегу брёвна под столбы.

— Столбы я поставлю, Роман Матвеевич, — сказал он, когда я подошёл. — Я умею. Гаврила пусть проверит.

— Ставь.

Первый столб он поставил, отошёл, прищурился. Потом подбил комель ногой. Гаврила подошёл и глянул вдоль столба снизу доверху. Ничего не сказал, ушёл показывать корытовским, как класть брёвна: на подкладки, между рядами прокладки, торцами к реке. Левка проводил его глазами и взялся за второй столб.

Корытов сидел на единственном сухом бревне во всей куче и следил за работой. Прежде чем сойти на пожарище, где грязь стояла по щиколотку, он стянул хорошие дорожные сапоги и переобулся в старые. Дорожные увязал в мешок и сунул себе за спину, под рогожу, покосившись на моих лодочников.

Тимофей проводил мешок глазами.

— Правильно прячет, — сказал он. — Тут Лис ходит.

К полудню от ивангородского берега пришла служебная лодка и стала у конца мостков, где ей было место. Из неё вылезли Степан и писец Лобанова — сутулый человек с чернильницей на поясе.

Писать писец сел в мастерской, за верстак. Гаврила, увидев, куда он садится, молча собрал с верстака долота и рубанок, переложил их на подоконник и смёл ладонью стружку.

Писал писец долго, а прочёл коротко: двор у воды — под мастерскую при службе; мне — чинить купеческие суда и брать за то плату, пока не позовёт служба; вдове Вальд — её половина дома, кладовая, огород и ход к воде, как было; пожарище за ивняком — Корытову, под государев лес.

— Данила Андреевич велел передать, — сказал Степан. — Позовёт — бросишь всё. Хоть купца недочиненного.

— Брошу.

Писец подул на лист и отдал его мне. В тот вечер, когда горела Нарва, Лобанов сказал, что утром сюда придёт каждый, у кого есть лодка или бумага. Лодка у меня была. Теперь была и бумага.

Писец уже вытирал перо.

— Погоди, — сказал я. — Ещё одну напишешь? Не служебную.

— Какую?

— Отпускную. Моему человеку.

Писец поднял глаза на Степана. Степан разглядывал окно.

— Это не за час, — сказал писец.

— Начни.

Он вздохнул и достал чистый лист.

— Как писать?

— Тимофей.

— Тимофеев много. По отцу как?

По отцу Тимофея я не знал. Прежний Нечаев, может, и знал, да мне не оставил, а сам я за два месяца ни разу не спросил.

— Тимофей! — крикнул я во двор.

Тимофей пришёл из дома с засовом в руке, новым, ещё в стружке. Он увидел писца, лист, перо и остановился на пороге мастерской.

— Как тебя по отцу? — спросил писец.

Тимофей ответил не сразу. Он положил засов на верстак, рядом с листом. Потом назвал себя, по имени и по отцу, медленно, чтобы писец успел.

Писец успел. Вывел ещё строку, подул на неё и отложил перо.

— Дальше потом. Сперва служебное перебелю.

Он сложил начатый лист вдвое и сунул в сумку, к служебным. Тимофей смотрел, как закрывается сумка.

— А потом — это когда? — спросил он.

— Когда допишу.

— Ага, — сказал Тимофей.

Он взял с верстака засов и ушёл в дом. До вечера из сеней доносился стук.

Марта с Микком вернулись с городской пристани под вечер. Микк сразу пошёл к мастерской и встал в воротах, хотя звали его на послезавтра. Гаврила сунул ему в руки метлу.

Марта пришла ко мне. Постучала в косяк открытой двери и на этот раз вошла. Оглядела солому в углу, доску на чурбаках, стену.

— Шкипер с датского судна, — сказала она. — Андерс Бек. Его «Мари» стоит у городской пристани, грузится. Судно большое, высокое. Как догрузится, в первые дни июня, хочет вниз, к морю. Спрашивал, кто проведёт.

— Почему меня?

— Он спросил, кого теперь на реке слушают. Я сказала: того, кто в пожар вывез людей из-под стены. Про тебя он уже слышал.

— От кого?

— От всей пристани. — Она помолчала. — Пристань ещё говорит, что брови ты спалил нарочно. Для страха.

Я потрогал брови. Они отрастали жёсткой щёткой.

— Отрастут — скажут, что подобрел.

— Плата обычная, — сказала Марта. — Своё я возьму с него, не с тебя.

— А с меня что?

— Чтобы «Мари» дошла. Мне с ним ещё торговать.

Ниже города я этой реки не видел. Знал только, что до моря от пристани далеко, что внизу косы, а мели каждую весну перемывает по-новому. Большое высокое судно сидит в воде, надо думать, куда глубже «Чайки». Вести его наугад — всё равно что сажать его на мель собственными руками.

— Скажи ему: проведу, — сказал я. — С лоцманом.

— С каким?

— С хорошим.

— Так и передам, — сказала Марта. — С хорошим.

Она повернулась к двери, но на пороге задержалась.

— Кто водил при немцах, сейчас сидят по домам. Ждут, чья будет река.

— Река уже