Диггер - Александр Науменко
Военный шагал молча, ритмично, машинально. Его камуфляж потемнел от воды ниже пояса, ботинки хлюпали. Двое мужчин, бородатый и коренастый, переговаривались вполголоса, и обрывки их разговора долетали до меня, неразборчивые, сливающиеся с эхом шагов.
Ксения шла передо мной. Я смотрел на её спину, на мою куртку, которая висела на ней мешком, на пшеничные волосы, собранные теперь в хвост. Она двигалась уверенно, держась ближе к правой стене, касаясь труб кончиками пальцев, как будто проверяя их на ощупь. Иногда она оборачивалась, встречала мой взгляд, и я видел отблеск фонаря в её голубых глазах. Короткая секунда контакта. Потом она отворачивалась, и я продолжал смотреть на её спину.
Я злился на себя. Злился и не мог перестать. Аня. Аня играет Чакону. Аня улыбается в кафе на Покровке. Аня расчёсывает волосы перед зеркалом, и свет лампы ложится на её руки, длинные, с пальцами музыканта. Аня.
И Ксения. Ксения в моей куртке, с мокрыми ногами, с дрожью в пальцах и улыбкой уголками губ.
Как можно думать об этом? Как можно чувствовать это? Я не понимал. Но чувствовал.
— Внимание, — раздался голос Жилина, впереди. — Сужение. Потолок полтора метра, длина участка метров пятнадцать. Пригнитесь. Рюкзаки снять, нести в руках.
Я снял рюкзак. Ксения, у которой рюкзака не оказалось, просто наклонила голову и пошла, согнувшись. Я шёл за ней, пригибаясь, и смотрел, как она поднимает руку, чтобы не задеть трубу, как её пальцы скользят по шершавому бетону потолка.
В самом узком месте, где стены сходились до ширины плеч, она остановилась. Впереди кто-то замешкался, и вся цепочка встала. Я оказался рядом с Ксенией, в полуметре, в тесноте узкого прохода, и вдруг почувствовал, как её плечо касается моего. Не нарочно. Случайно. Просто негде было стоять, и наши тела оказались рядом, разделённые только тканью куртки и десятком сантиметров воздуха.
Она не отодвинулась. Я тоже.
Мы стояли так несколько секунд, и я чувствовал тепло её плеча сквозь одежду, и оно казалось единственным настоящим теплом в этом мире из бетона и темноты.
Потом цепочка двинулась, и мы пошли дальше.
Сужение кончилось. Коллектор снова раздался, потолок поднялся. Жилин остановился у развилки.
— Мы сейчас под Краснопрудной улицей, — сообщил он. — «Красносельская» позади. До «Сокольников» чуть больше километра. Идём прямо. Через четыреста метров будет пересечение с дренажным коллектором, можем встретить воду. Если вода глубокая, обходим через левый рукав.
— Фон? — спросил Егор.
Жилин достал дозиметр. Щелчки. Ровные, нечастые.
— Двадцать восемь. Нормально. Идём.
Мы пошли. Четыреста метров по прямому коллектору, монотонных, одинаковых, как кадры зацикленной плёнки. Стены, трубы, кабели, пол. Стены, трубы, кабели, пол. Шаг, шаг, шаг. Я считал шаги по привычке и сбился на трёхсотом, потому что мысли уносились, а внимание возвращалось рывком, каждый раз с ощущением, что я пропустил что-то важное.
Пересечение с дренажным коллектором обнаружилось, как и предсказал Жилин. Поперёк нашего коридора тянулся широкий канал, облицованный потемневшим бетоном. Вода в нём текла, настоящий поток, не стоячая лужа, а движущаяся масса, мутная, с пенными разводами. Глубина, судя по звуку, серьёзная.
Жилин присел на край канала и посветил вниз.
— Уровень поднялся, — констатировал он. — Здесь по горло, может, глубже. Обходим.
Мы свернули влево. Обходной рукав оказался узким, низким и извилистым. Приходилось идти гуськом, согнувшись, местами протискиваясь между стеной и трубами. Ксения впереди меня задела моей каской о выступ на потолке, которую я отдал полчаса назад. Её тело дёрнулось. Она охнула.
— Осторожно, — положил я руку ей на плечо.
Рефлекторно, не думая.
— Голову береги.
Она обернулась. Мы оказались лицом к лицу, в сантиметрах друг от друга. Её дыхание коснулось моей щеки, тёплое, частое. Глаза, близко, так близко, что я различил крапинки на радужке, серые точки в голубом.
— Нормально, — прошептала она. — Голову не разбила.
— Точно?
— Точно.
Пауза. Полсекунды, может, секунда. Достаточно, чтобы что-то сместилось в пространстве между нами, какая-то граница, невидимая, но ощутимая, как перепад давления. Потом она отвернулась и пошла дальше, и я убрал руку с её плеча.
Обходной рукав вывел нас обратно в коллектор за дренажным каналом. Пол сухой. Жилин проверил фон: двадцать пять микрорентген. Нормально.
— Привал, — объявил он. — Пять минут. Вода и еда. Кому нечего пить, подходите.
Он открыл флягу и передал по кругу. Каждый делал один-два глотка. Егор отломил кусок батончика и отдал подростку. Мать поблагодарила кивком. Бородатый мужчина достал из кармана куртки мятую шоколадку, разделил на части. Коренастый жевал молча, уставившись в стену.
Ксения пила из моей собственной фляги, которую я таскал с собой. Я видел, как двигается её горло, как капля воды скатывается по подбородку и падает на воротник куртки. Моей куртки.
— До «Сокольников» ещё метров шестьсот, — сообщил Жилин, сверяясь с картой. — Станцию обходим снизу. Не поднимаемся. Фон на станции должен быть выше, мелкое заложение. Дальше коллектор идёт к «Преображенской площади». Там глубже, сорок семь метров. Можно будет отдохнуть нормально.
— Сколько до «Преображенской»? — спросил военный.
Первые слова, которые я от него услышал за весь путь. Голос молодой, чистый, с лёгким акцентом, может, южным.
— От «Сокольников» примерно полтора километра. Суммарно от «Чистых прудов», километров пять. Прошли чуть больше половины.
Половину. Я посмотрел на часы. 20:38. Мы шли третий час. Оставалось ещё столько же, если не больше.
— Нормально, — кивнул солдат и замолчал.
Привал закончился. Мы поднялись. Я протянул руку Ксении, помогая встать. Она приняла, поднялась, отряхнула колени. Не отпустила мою руку сразу. Секунда. Две. Потом разжала пальцы.
— Пошли, — скомандовал Жилин.
Мы пошли. Последний участок до «Сокольников» прошёл без происшествий. Коллектор вёл прямо, сухой, широкий, с ровным полом. Жилин молчал. Крот молчал. Все молчали. Только шаги, ритмичные, гулкие, отражающиеся от стен.
На подходе к «Сокольникам» Лёха замедлился и достал дозиметр. Щелчки участились.
— Сорок пять. Повышается. Станция наверху фонит. Проходим быстро, не