Звоните Манькову! Том 5 - Денис Деев

Алевтина раскрыла папку, которую всё это время держала под мышкой, и достала два листа. Один был машинописный, с синей печатью в углу. Другой серый, мятый, с дырочкой от кнопки посередине. Я этот листик узнал сразу: та самая листовка со стенда.

— Это, — она подняла первый лист, — копия договора о намерениях между заводом и фондом «Аметист». Я прочитаю вам два пункта. Только два.

Она надела очки.

— «Имущественный комплекс медсанчасти передаётся в доверительное управление сроком на двадцать пять лет». — Она подняла глаза. — Двадцать пять лет, коллеги. Тем, кому сейчас сорок, будет шестьдесят пять. Пенсия. — Она снова опустила взгляд в бумагу. — И второй пункт: «Медицинское оборудование передаётся с правом последующего выкупа по остаточной балансовой стоимости».

В рядах старой гвардии кто-то тихо охнул. Тот, кто хоть раз видел, по какой стоимости числится на балансе десятилетний рентгеновский аппарат, понял всё без перевода.

— А теперь вот это. — Алевтина подняла серую листовку. — «Инвестор обещает поднять зарплаты в три раза». — Она повернулась к левому флангу и посмотрела прямо на доктора в кожанке. — Покажите мне в договоре пункт про увеличение зарплаты. Найдите его. Я подожду.

Она протянула ему договор прямо со сцены. Доктор не пошевелился.

— Не найдёте, — спокойно сказала Алевтина. — Потому что его там нет. Есть двадцать пять лет и выкуп по остаточной стоимости. А три раза есть только вот здесь, — она тряхнула серой бумажкой, — на листке, под которым никто не поставил своей подписи. Знаете, я тоже могу пообещать вам зарплату в пять раз больше. Прямо сейчас. Мне это ничего не стоит.

Кто-то в центре нервно хмыкнул.

— Это устные гарантии, — подал голос доктор в кожанке, но уже без прежней ленцы. — Люди серьёзные…

— Вадим Сергеевич, — мягко перебила его Алевтина, и он вздрогнул, услышав своё имя и отчество. — Вы ведь в прошлом году квартиру получили? Трёхкомнатную, в новом заводском доме? Я помню, я ваши бумаги лично смотрела. И мужу говорила, что вам ее таки надо выдать. Вы хотите сказать, что квартиру вам… несерьезные люди предоставили?

Доктор в кожанке побагровел и уставился в пол.

Я смотрел на Алевтину во все глаза. Она не повышала голоса. Не угрожала. Не обвиняла. Она просто назвала вещи своими именами, и человек, который полчаса водил за нос добрую половину коллектива, вдруг съёжился в своей импортной кожанке до размеров первоклассника.

— И последнее, — Алевтина сняла очки. — Самое главное. Вы правы, вам третий месяц не платят. Это позор. Но эта задолженность — долг завода. Не мой, не Маргариты Сергеевны и не ваш. В нашем проекте договора аренды отдельным пунктом записано: завод погашает задолженность по зарплате перед коллективом ДО передачи клиники в аренду. Не после. До. Это пункт договора с подписями и печатями, а не бумажка на кнопке.

Такого пункта в моём проекте не было. Она это знала. Знала и то, что я сегодня же вечером его туда впишу.

— Этот договор, — Алевтина кивнула на меня, — составил вот этот молодой человек. Да, тот самый кооператор.

Пауза.

— И да, от него действительно пахнет перегаром.

Зал засмеялся, но совсем не так, как пять минут назад. Смеялись вместе с ней, а не надо мной. Санитарка в косынке в первом ряду фыркнула и покачала головой, но уже беззлобно.

— Пахнет, — еще раз повторила Алевтина. — Зато у него в договоре всё написано честно. А у тех, кто обещает вам три раза, не написано ничего. Выбирайте сами. Я свой выбор сделала, когда пошла против мужа.

Первой захлопала пожилая медсестра справа. Негромко, будто стесняясь. За ней ещё двое. Потом старая гвардия хлопала уже вся. А потом, сначала неуверенно, потом всё громче, захлопал центр.

Левый фланг молчал. Вадим Сергеевич сидел, глядя в пол, и только желваки ходили у него на скулах.

Маргарита Сергеевна подняла голову. Глаза у неё были мокрые, но плечи распрямились.

Алевтина Андреевна велела мне сегодня обойтись без юмора и иронии. А сама пошутила о моём перегаре, и шутка сработала лучше всех моих заготовок. Она назвала доктора по имени-отчеству и вспомнила его квартиру. Сделала пункт, которого не было, обязательным. И всё это одним спокойным голосом, не повысив его ни разу. И я подумал, что очень рад, что мы с ней на одной стороне.

— Прошу голосовать, — Маргарита Сергеевна поправила очки и обвела зал взглядом. — Открыто. Кто за создание…

— Минуточку.

Вадим Сергеевич поднялся со второго ряда. Неторопливо, с той же ленцой, с какой час назад задавал свои вопросы. Только на скулах ещё не прошли красные пятна после истории с квартирой.

— Маргарита Сергеевна, я требую тайного голосования. — Он обернулся к залу. — Коллеги, давайте честно. Люди боятся голосовать при начальстве. Кто поднимет руку против, того потом без премии оставят. Или вообще уволят. Все это понимают. Решение такой важности надо принимать тайно. Бюллетени, урна, счётная комиссия. Всё как положено.

Левый фланг одобрительно загудел. Кто-то в центре неуверенно кивнул. Аргумент был сильный и, что хуже всего, отчасти справедливый. Но я сразу увидел ловушку. Бюллетени, урна, счётная комиссия. Где их взять прямо сейчас? Значит, перенос. А неделя — это новые звонки, новые листовки на бачках и новые разговоры по углам. И самое главное: кто будет печатать бюллетени, кто будет стеречь урну и, главное, кто будет считать. Я в своё время насмотрелся на собрания акционеров и знал, что в тайном голосовании нередко побеждает не тот, за кого голосуют, а тот, кто голоса подсчитывает.

Маргарита Сергеевна растерянно посмотрела на меня.

— Хорошо, — сказал я. — Давайте проголосуем… как голосовать. Кто за тайное — поднимите руку.

Секунду в зале было тихо.

— Алевтина Андреевна сейчас при всех высказалась открыто, — добавил я. — Против собственного мужа. Так что нам-то скрывать нечего. Так ведь?

Вадим Сергеевич замер. До него дошло. Чтобы проголосовать за тайное голосование, нужно было при всех поднять руку и тем самым признаться, что боишься. Или что тебе есть что скрывать.

Над левым флангом нерешительно поднялись руки. Пять. Восемь. Десяток. Люди поднимали их и оглядывались на Вадима Сергеевича, ждали, что лидер