Звоните Манькову! Том 5 - Денис Деев

Он поднял. Медленно, демонстративно, глядя мне прямо в глаза.

— Одиннадцать, — сказал я. — Спасибо. Против?

Лес рук.

— Отлично, — сказал я. — Так я и думал. Теперь давайте само голосование.

Я обвёл зал взглядом. Нельзя было повторять ошибку. Никаких арендных отношений и имущественных комплексов. Говорить надо так, чтобы люди тебя понимали.

— Вопрос простой. Кто за то, чтобы клиника осталась вашей? Чтобы вы сами решали, кому сколько платить и на что тратить деньги. Без московских инвесторов. И без кооператоров, — я усмехнулся. — Меня в том числе. Моя фирма не получит с вашей клиники ни копейки, это я при всех говорю. Кто за то, чтобы начать работать самим — поднимите руки.

Руки поднимались несмело. Первыми справа, где сидела старая гвардия. Пожилые врачи поднимали руки так, как когда-то на партсобраниях: локоть на столе, кисть чуть вверх, без лишнего энтузиазма. Но поднимали все, плотно, ряд за рядом.

Центр колебался. Люди переглядывались, косились на соседей, выжидали: кто же возьмет верх?

Алевтина Андреевна по-прежнему стояла у края сцены. Голосовать она не могла, в клинике она не работала. Но она чуть подалась вперёд и сказала негромко:

— Смотрите друг на друга, коллеги. Не на меня, не на начальство. Вы тридцать лет вместе людей лечите. Неужели друг друга не поддержите?

Это сработало. В центре поднялась одна рука, потом другая. Молоденькая медсестра в третьем ряду посмотрела на подругу, та кивнула, и они подняли руки вместе. За ними ещё трое, ещё. Центр перестал колебаться и начал подниматься волной, ряд за рядом.

Даже на левом фланге что-то дрогнуло. Полная женщина в очках вдруг подняла руку, бурча что-то под нос, будто сама на себя злилась. За ней пожилой врач с седыми бакенбардами. Сидевший рядом с ним мужчина в белом халате долго смотрел в затылок Вадиму Сергеевичу, потом наклонился вперёд и прошипел:

— Квартиру получил, а сам… морда неблагодарная!

И тоже поднял руку.

Вадим Сергеевич даже не обернулся. Только желваки снова заходили на скулах.

— Считаем, — сказала Маргарита Сергеевна.

Она шла вдоль рядов, шевеля губами. За ней с блокнотом шла старшая медсестра и пересчитывала. Зал замер. Те, кто поднял руки, держали их, не опуская. У кого-то рука затекала, и было видно, как человек упрямо подпирает её другой рукой, лишь бы не опустить раньше времени.

Наконец они вернулись к сцене. Маргарита Сергеевна и старшая медсестра сверили цифры шёпотом. Главврач подняла голову, и я сразу понял всё по её лицу.

— Присутствует сто восемь человек, — сказала она глухо. — Для решения нужно две трети. Семьдесят два голоса. «За» — шестьдесят девять.

По залу прокатился вздох. Три голоса не хватило. Всего три.

Левый фланг заметно оживился. Вадим Сергеевич впервые за последние десять минут поднял глаза и посмотрел на меня. Спокойно, почти сочувственно. Так смотрят на соперника, который хорошо играл, но всё равно проиграл.

Я лихорадочно оглядывал зал. Кто не поднял руки? Левый фланг, понятно. Двое в центре, уткнувшиеся взглядом в колени. И…

Санитарка в косынке. Первый ряд, прямо у сцены. Она сидела, положив руки на колени, и смотрела на меня снизу вверх. Санитарка поджала губы. Потом медленно, с достоинством подняла морщинистую руку и, не глядя больше на меня, повернулась к соседке. Сказала ей вроде бы негромко, но так, что услышала добрая половина ряда:

— Перегаром-то пахнет. Зато не врёт.

Соседка, такая же пожилая санитарка в синем халате, хмыкнула и подняла руку. За ней ещё одна, через стул.

— Семьдесят два, — тихо сказала старшая медсестра.

Маргарита Сергеевна сняла очки. Руки у неё дрожали.

— Решение принято, — сказала она срывающимся голосом.

Когда мы зашли в кабинет главврача, Маргарита Сергеевна дрожащими руками приготовила нам кофе. Растворимый, конечно, в разномастных чашках, но после этого корвалольного собрания он зашел просто на ура. Главврач без сил рухнула в свое кожаное кресло, мгновенно постарев лет на пять.

Алевтина опустилась на стул напротив. Я отхлебнул горячей бурды и впервые заметил, что у нее мелкой дрожью ходят пальцы. Там, в зале, рядом со мной на сцене, она стояла как изваяние, настоящая железная леди, а здесь, в тишине кабинета, никак не могла защелкнуть замок деловой папки. Металл звякал, соскальзывал. Она сердито выдохнула и спрятала непослушные руки под стол, на колени. Я деликатно отвел взгляд в сторону, делая вид, что ничего не заметил.

Решение было принято. Но пока это были только поднятые в воздухе руки. Нам был нужен протокол. Официальный, с точными цифрами, и сделать его нужно было прямо сегодня, немедленно, пока никто не опомнился, не остыл и не начал «уточнять», сколько там именно рук было поднято в задних рядах.

Маргарита Сергеевна со вздохом потянулась к нижнему ящику стола, доставая стопку листов и замусоленную синюю копирку.

— Машинистка наша сегодня отпросилась, к внуку уехала… Ну ничего. Я сейчас. От руки, в трех экземплярах…

Я прикинул масштаб трагедии. Три экземпляра официального протокола, пофамильный список присутствующих на сто восемь человек, резолютивная часть. И всё это от руки, шариковой ручкой, через тупую копирку, без единой помарки.

И тут мой взгляд случайно зацепился за странный предмет в углу кабинета, на отдельной полированной тумбочке. Предмет был заботливо накрыт белой кружевной салфеткой, поверх которой гордо высился керамический горшок с цветущей фиалкой.

Я подошел, отодвинул фиалку в сторону и откинул салфетку. Под ней покоился новенький монитор, а рядом с ним — матричный принтер.

— Это откуда у вас такое чудо? — изумленно спросил я.

— А, это… Завод еще в прошлом году выделил, — отмахнулась Маргарита Сергеевна. — Только у нас на нем никто работать не умеет. Мы его один раз включили — он так страшно запищал, что мы от греха подальше его и выключили. Вот, фиалка теперь стоит.

Я смотрел на эту бесценную по тульским меркам девяносто второго года технику под фиалкой так, словно передо мной стояла новехонькая «Феррари», в багажнике которой выращивали рассаду.

Я щелкнул тумблером на системном блоке, потом нажал кнопку на мониторе. Раздалось гудение кулера, громкий писк динамика, по черному экрану побежали белые