Звоните Манькову! Том 5 - Денис Деев

— Маргарита Сергеевна, а скажите честно… Вы сами-то при новой хозяйке главврачом останетесь? Договорились уже? Или нас всех скопом сдадите, процент получите и на тёплое место в департамент уйдёте?

В зале мгновенно повисла мертвая тишина.

Это было уже не про задержки зарплаты и не про бинты. Это был прямой, грязный удар лично по ней. Главврач стремительно побледнела. Тридцать лет эта женщина лечила людей в этих стенах, выбивала оборудование, ругалась за каждую ставку медсестры, и сейчас ей при всём её коллективе бросили в лицо обвинение в том, что она их продала.

Она стояла на трибуне, растерянно хватая ртом воздух. Я видел, как дрожат её губы. Ещё секунда — и она либо сорвется в слезы, либо просто молча развернется и уйдёт со сцены. И то, и другое означало бы безоговорочный провал голосования. Две трети мы уже точно не наберем.

Я не стал дожидаться катастрофы. Я запрыгнул на сцену и быстрым шагом подошел к трибуне.

Я встал за трибуну, положил на неё ладони и обвёл зал взглядом. За тридцать лет практики я выступал перед арбитражными судьями, советами директоров и акционерами, которые теряли миллиарды. Сотня уставших медиков меня не пугала. По крайней мере, так мне казалось первые секунды три.

— Коллеги, — начал я уверенно. — Позвольте мне коротко пояснить юридическую сторону вопроса.

Это было ошибкой номер один. Слово «юридическую» упало в зал, как камень в болото. Кто-то в третьем ряду демонстративно зевнул.

— Речь идёт о создании арендного предприятия на базе имущественного комплекса клиники, — продолжал я, набирая обороты, пытаясь пробить стену безразличия. — Трудовой коллектив выступает субъектом арендных отношений, заключает с заводом долгосрочный договор, получает право распоряжаться…

Я видел, как стекленеют глаза. Сначала на левом фланге, что было ожидаемо. Потом в центре, а это было уже плохо. Даже старая гвардия справа слушала меня с выражением людей, которым читают инструкцию к импортной стиральной машине на венгерском языке.

И тут я услышал себя со стороны. «Имущественный комплекс». «Субъект арендных отношений». «Право распоряжаться». Я стоял перед женщинами, которые третий месяц не могли купить детям конфеты и ботинки, и рассказывал им про «субъекты-объекты».

Я попытался сменить тон, но было поздно.

— Погодите-ка, — громко сказал кто-то с левого фланга. — Да это ж он!

— Кто — он?

— Тот самый! Молодой! Кооператор! В объявлении про него говорилось!

Зал оживился так, как не оживлялся на мои «субъекты». Головы поворачивались, люди привставали, чтобы разглядеть меня получше. Молодой доктор в кожанке не спеша поднялся. Он вытащил мой глянцевый буклет, повертел его в руках, и поднял над головой.

— Коллеги, полюбуйтесь, — сказал он наигранно весело. — Полиграфия. Цветная. Как в Москве. — Он сделал паузу. — На инсулин у нас денег нет. На зарплаты нет. А на глянец нашлись. Интересно, кто за эту красоту заплатил?

Это был удар точно в солнечное сплетение. Мои буклеты, мой «высший пилотаж», которым я так гордился, только что сработали против меня. Красивая бумага в нищей больнице выглядела не заботой, а издевательством.

— Я… — начал я.

— Процент от прибыли? — подхватили слева. — Что вам обещали за нас?

Смешки.

Пока я думал над ответом, доктор в куртке продолжал свою словесную атаку.

— Ну что ж, товарищи, всё ясно. Директорская жена плюс мальчик-кооператор. Хороша новая администрация!

Центр зала одобрительно загудел. Те самые колеблющиеся, за которых я должен был бороться, кивали ему.

Я набрал воздуха, чтобы ответить. Но не успел.

В первом ряду, прямо у сцены, сидела пожилая санитарка в туго повязанной косынке. Та самая, что раньше демонстративно отвернулась от меня в коридоре. Всё это время она смотрела на меня снизу вверх с подозрительным прищуром. А тут вдруг подалась вперёд, громко втянула носом воздух и на весь зал объявила:

— Ой, батюшки! А от кооператора-то перегаром несёт!

Секунду стояла тишина. А потом зал грохнул.

Хохотали все: левый фланг, центр, и даже кто-то в рядах старой гвардии прикрыл рот ладонью. Хохотали с облегчением, как смеются над тем, кто только что пытался казаться умнее всех. Кто-то крикнул: «Обмывал уже, что ли?». Кто-то добавил: «С утра пораньше за нашу клинику пьёт!» И новый взрыв смеха.

Я стоял за трибуной и чувствовал, как горят уши. Тридцать лет практики. Судьи, советы директоров, акционеры. Ни один из них не смог меня сломать. А пожилая санитарка в косынке закатала меня в асфальт одной фразой.

Впервые за всё время в этой «новой старой» жизни я проигрывал. Не зубрам, вроде Рощина или Свиридова, а обыкновенным людям, которые не поверили мне. И я понимал, что у них были на это все основания.

Смех понемногу стихал, переходя в довольный гул. Доктор в кожанке сел, закинул ногу на ногу и посмотрел на меня с торжеством победителя.

И тут на сцену неторопливо, без единого лишнего движения, поднялась Алевтина.

Алевтина не стала вставать за трибуну. Она остановилась у самого края сцены, и просто стояла, глядя в зал. Молча.

Гул ещё не стих. Кто-то на левом крыле продолжал посмеиваться, кто-то перешёптывался. Она ждала. Ни одного жеста, ни «товарищи, тише», ни стука по трибуне. Просто стояла: прямая спина, руки опущены, взгляд спокойный. Так смотрит учительница на класс, который рано или поздно сам поймёт, что пора замолчать.

И «класс» понял. Сначала затихли первые ряды, потом центр. Последним умолк левый фланг, и в наступившей тишине кто-то отчётливо скрипнул стулом.

Я невольно отметил: гениальный подход! Она их не перекрикивала. Она их перемолчала.

— Да, — сказала Алевтина. Негромко, но в тишине её было слышно до последнего ряда. — Я жена директора. Вы абсолютно правы.

Доктор в кожанке слегка подался вперёд. Он явно ждал оправданий, отговорок, чего угодно, и не был готов к тому, что обвинение просто примут.

— И раз уж вы об этом заговорили, — продолжила она, — я вам скажу то, чего вы не знаете. Договор, по которому вашу клинику собираются передать московскому фонду, подписал мой муж. Егор Андреевич. Своей рукой.

Она дала залу секунду, чтобы это осознать.

— Стоя здесь, я выступаю против интересов собственного мужа. Против решения, которое он принял. Подумайте сами, кому из нас двоих это сегодня дороже обходится: мне или тем, кто клеил бумажки на бачки в туалетах?

Тишина