"Студент: Перевод Стрелок" - LikanTrop

Я кивнул и поднялся на ноги, ощущая, как хрустнула поясница от долгого сидения. Подошёл к окну, глянул во двор, где уже суетились Вовины люди, и обернулся к компаньонам:

— Ладно. Насчёт Котова этого подумаю. Время ещё немного имеется.

Пожав руки мужчинам, я вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь. Идея с прокурором всё ещё трепыхалась где-то на задворках сознания, но я знал: рано или поздно она вынырнет сама. Нужно только немного времени и правильный толчок.

6 декабря 1988 года. г. Москва. Никита Игоревич Журов

Гоп-стоп, мы подошли из-за угла.

Гоп-стоп, ты много на себя взяла,

Теперь расплачиваться поздно,

Посмотри на звезды, посмотри на это небо…

В небольшом кафе «Волна» надсадно хрипел магнитофон, выплёскивая через колонки в прокуренный зал надрывный голос Розенбаума. За столиками, тесно составленными вдоль стен, сидел разномастный контингент, от которого у любого обывателя ноги бы сами понесли к выходу, а у офицеров милиции, наверняка, нешуточно разыгрался бы служебный аппетит. Лица, откровенно уголовной наружности, неторопливо пили и закусывали, изредка перебрасываясь короткими, гортанными фразами. Никаких модных в девяностых золотых цепей или спортивных костюмов — мужчины, одетые цивильно, в брюки и расстегнутые у горла рубашки, старались не выделяться. Но их выдавали хищные, звериные прищуры и желтые, а то и серебристые отблески металлических фикс, мелькавшие в зубах при разговорах и улыбках.

В углу, ближе к витражному окну, за столиком сидел Журик. Он вальяжно развалился на стуле, откинувшись на спинку, и с ленивым интересом слушал своего подручного Бульбаша, который что-то активно ему рассказывал. Вор не любил громкую музыку, предпочитая держаться подальше от сцены, где стояли колонки, чтобы не напрягать слух, и этот столик, в тени, был его обычным местом.

— И чо ты думаешь, много там? — наконец спросил он, затягиваясь и выпуская струю дыма в потолок.

Бульбаш, развалистый мужчина с мясистым лицом, довольно расплылся в улыбке, обнажая желтоватые зубы.

— Да штук десять будет, стопудово, — он подался вперед, понизив голос до доверительного шепота. — И главное — без шума и пыли. Всё тип-топ.

Журик одобрительно кивнул, отпил из рюмки, и перевел взгляд на входную дверь. В тот же миг она распахнулась, впуская клубы морозного пара. Внутрь, в черном пальто и черных брюках, быстрым, цепким шагом вошел Баклажан. Окинув зал коротким взглядом, он двинулся к столику, на ходу расстегивая пуговицы. С его плеч и шапки тут же начал таять иней.

— Ну чо там? — спросил Журик, даже не дав ему сесть, как следует.

Баклажан тяжело рухнул на свободный стул, выдохнул пар и, схватив бутылку водки, плеснул себе в рюмку почти до краев. Отсалютовал товарищам и залпом опрокинул обжигающую жидкость внутрь. По телу пробежала дрожь, и он довольно крякнул.

— Продрог, — объяснил он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — На улице — млять, что в холодильнике. Короче. Живой фраерок.

Журик чуть прищурился, и в его взгляде промелькнула тень недовольства.

— Вот сука лобненская. А Тяпа чо?

— Да ничо! — Баклажан пожал плечами, снова наливая себе. — Гасится где-то на одной из хаз, как баба. Боится ответки от этого фраера. У него в доме только Михалыч с бадиком и сидит. Игры нет. Затихарился Тяпа.

— Бздун, — презрительно фыркнул Журик, и его губы скривились в усмешке. — Так а фраерок этот чо в итоге?

— В больничке, — доложил Баклажан, закусывая куском черного хлеба с салом. — Лепилы починили, лежит в местной лобненской.

— Ни хера никто ничо сделать ровно не может, — цыкнул лениво Никита, раздумывая. Он покрутил в пальцах рюмку, разглядывая игру света на гранях, и добавил, уже принимая решение: — Завтра смотаетесь в Лобню, в больничку. Жалом поводите, чо да как.

Бульбаш понятливо кивнул и, чуть наклонившись к боссу, провел большим пальцем поперек горла — жест не оставлял сомнений.

— Если тихо…

— Только тихо, — строго перебил его Журик, и в голосе его послышался металл. — Лучше подушкой придушите, чтоб будто сам копыта отбросил. Нам палево не нужно.

Бульбаш понимающе кивнул и откинулся на спинку стула, а Журик довольно улыбнулся краешком губ, снова беря в руку рюмку. Разговор был окончен, и настроение у него явно улучшилось.

— Ну чо, басота? Погуляем? — бросил он весело и, одним ловким движением внешней стороны ладони покатил рюмку в сторону Баклажана. Мол, наливай.

6 декабря 1988 года. г. Долгопрудный. Павел Семенович Чернявский

В просторной гостиной потрескивал камин. Огонь плясал за чугунной решёткой, отбрасывая на стены танцующие тени и согревая воздух, смешанный с запахом берёзовых поленьев. За широкими окнами, выходящими на Котовский залив, стоял ясный декабрьский день. Солнце висело низко, почти над самой линией горизонта, и его косые, неяркие лучи отражались от снежных проплешин, заливая комнату холодным, стерильным светом.

Паша Черный сидел в глубоком, обитом тёмно-коричневом кожаном кресле, стоящем по правую руку от камина. Он был одет в тонкий серый свитер, так как не смотря на очаг в доме было довольно прохладно. Сбоку от него, на диване, развалился Александр Александрович Подшибякин. Прокурор явно был чем-то раздосадован и даже раздражён. Сперва Паша подумал, что дело в нём, но потом понял — причина в ком-то другом. Подшибякин откинулся на мягкую спинку, расстегнул тёмно-синий форменный пиджак с погонами и, вальяжно вытянув ноги, бросил взгляд на пламя. Между ними, на низком дубовом столике, стоял графин с самогонкой, две стопки и тарелка с солёными огурцами, местным деревенским салом и чёрным хлебом.

— Хромого я так понимаю все еще нет? — спросил прокурор, достав платок и, тяжело дыша, вытер пот со лба. Потом, словно спохватившись, весело хмыкнул: — Вы там не грохнули его по тихой грусти? С вашего брата станется.

— Вы же знаете наши отношения, — пожал плечами Паша, не поменявшись в лице. Голос его остался ровным, будто речь шла о погоде.

— Я знаю вашу породу, и это главное. Потому и спрашиваю, — фыркнул Подшибякин, пристально и с вызовом глядя на собеседника.

— От Хромого так и не было вестей, — ответил Паша. Решив сменить тему, он встал, налил из графина самогонку в рюмки и, взяв свою, снова опустился в кресло. — Как уехал на отдых, так и тишина. Вы же, Сан Саныч,