Нарвский нахал - Константин Градов

Завозной якорь висел у Бека на носу — меньше основного, тяжёлый, чёрный. На баке стоял ворот. Своя лодка у «Мари» тоже была, маленькая, но «Чайка» шла за нами следом, с восемью моими людьми на вёслах, и подготовили её как раз для такой работы.

— Бек! — Я обернулся к шкиперу. — Завозной якорь — в мою лодку. Отвезём вперёд и вправо, на глубокую сторону. Канат подаёте с борта. Как якорь возьмёт — снимаетесь с основного и воротом тянете нос к завозному. Петер, переведи. И показывай мне с борта, где класть.

Петер перевёл. Бек выслушал, глянул на «Чайку», на косу, на меня и спросил коротко.

— Спрашивает: лодка выдержит?

— Выдержит. Она для этого и шла.

Бек отдал команду.

— Левка! К борту, под нос!

«Чайка» подошла под нос «Мари», качаясь на ряби. Якорь медленно спускали талями, а Левка с Федотом принимали его снизу, упираясь в борт ногами, и уложили поперёк кормы на короткую привязь. Конец каната завели за якорь; сам канат остался на палубе «Мари», в бухте, и двое моряков Бека встали при нём травить. Лодку осадило, но борт у неё остался свободный, и вёсла ходили. Я спрыгнул в неё с борта «Мари» и чуть не сел Федоту на голову.

— На вёсла. Все. Федот, следи за канатом за кормой, чтобы под вёсла не лез.

Мы пошли.

Грести против такого ветра — всё равно что грести в гору. «Чайку» поднимало и роняло на короткой злой волне, вода летела в лицо. Канат уходил с кормы назад, к «Мари», и с каждым гребком становился тяжелее: вода тянула его вниз, течение — вбок. Гребцы хрипели. Левка ругался сквозь зубы и грёб. Под рукой у меня лежал топор: перерубить привязь в нужный миг — или канат, если якорь зацепит не то и потащит лодку за собой.

— Правее! — донеслось с «Мари». Петер стоял у бушприта и показывал рукой. — Ещё! Туда, где вода темнее!

Я переложил кормовое весло.

— Так! Против сосны! Держи!

Сосна с обломанной вершиной стояла теперь прямо у меня за правым плечом. Вода под нами была тёмная, без бурого отлива.

— Здесь! — крикнул Петер.

— Вёсла из воды!

Я перерубил привязь и столкнул якорь с кормы. Он ушёл без всплеска. Канат побежал следом, шурша по воде, и лёг. Я сорвал шапку и махнул ею над головой, на «Мари»: пробуй.

Люди Бека налегли на ворот — не во всю силу, помалу. Канат поднялся из воды у борта «Мари», потом дальше, ближе к нам, натянулся и загудел. Я не сводил глаз с каната и с воды у того места, где ушёл якорь. Если поползёт — канат обмякнет, и начинай сначала.

Канат не обмяк.

— Держит! — крикнул Петер.

На «Мари» закричали. Двое на носу кинулись к основному якорю и стали его выбирать, а остальные встали к вороту по-настоящему. Нос «Мари» дрогнул. Потом медленно, тяжело, как упрямая корова, которую тянут за верёвку, начал поворачиваться против ветра, прочь от светлой воды, к нам. Ворот скрипел. Люди на нём упирались ногами в палубу. С каждым их рывком нос уходил ещё на ладонь. Потом сразу на локоть. Потом над тёмной водой встал весь корпус, и основной якорь, мокрый, в иле, поднялся к борту.

Ветер начал понемногу стихать — так же беспричинно, как поднялся. «Мари» подтянулась к завозному якорю, и мы держались рядом, пока он не показался из воды и его не взяли на борт. Потом подошли под самый её борт. Сверху свесился Бек. Нос у него был совсем красный.

Он сказал что-то по-немецки, громко.

— Говорит, хорошая лодка, — перевёл Петер. — И хорошие гребцы. И что такого ещё не видел.

— Передай спасибо.

Бек сказал ещё что-то, уже потише.

— Говорит: раз было так легко, может, и плату поменьше?

Гребцы засмеялись. Левка — громче всех.

— Скажи ему, — сказал я, — что легко было, потому что за дело взялись мы. А если хочет, чтобы было трудно, — мы можем отвезти якорь обратно.

Бек выслушал перевод и захохотал так, что едва не вывалился за борт.

На ночь мы встали у самого устья, за последним поворотом. «Мари» стала на якорь на глубокой воде, «Чайка» — у её борта. Отсюда было слышно море — ровный, тяжёлый шум за песчаной косой, которого на реке не бывает. Мои гребцы спали вповалку под парусиной. Я лежал на корме, смотрел, как над мачтами «Мари» загораются звёзды, и думал, что никогда в этой жизни ещё не был так близко к морю.

Утром ветер был лёгкий и попутный.

«Мари» вышла из устья под всеми парусами, и я вышел вместе с ней — на её палубе, с Петером. «Чайка» шла рядом. Здесь, за устьем, вода стала другая: зеленовато-серая, с длинной пологой волной, и «Чайку» начало поднимать и опускать ровно, будто под ней ходило что-то большое. Левка на корме притих.

Я довёл. Оставалось вывести «Мари» на хорошую глубину, пожать Беку руку и вернуться.

Парус показался на западе, когда берег за нами стал низкой тёмной полосой.

Сперва это было белое пятнышко над водой. Потом пятнышко выросло и обросло корпусом. Судно было не меньше «Мари», только ниже и уже, и шло оно не мимо. Оно шло к нам.

Бек на корме перестал разговаривать. Он смотрел на парус, и лицо у него стало спокойное и скучное, словно он увидел на пороге знакомого сборщика. Он отдал своим какую-то команду. Никто не побежал к оружию. Двое пошли убирать паруса.

— Это кто? — спросил я Петера.

Петер прищурился на парус.

— «Гриф».

— Чей?

— Капитана Вреде.

— Кто такой?

Петер помолчал.

— Сейчас увидишь, — сказал он.

«Гриф» подошёл и лёг в дрейф на расстоянии хорошего крика. Вблизи он был красивый: узкий, ладный, высокий на корме, с пушками на вертлюгах вдоль борта.