Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Ручник, — сказал Колька.
Зотов не услышал.
— Ручник, Зотов.
На этот раз Зотов услышал, потянул ручник и посмотрел на Кольку. Губа у него опять треснула и кровила.
— Я перегазовал, — сказал он. — Как на ЗИСе.
— Знаю.
— Мне показалось, он встаёт. Я думал, успею.
— Знаю.
Зотов посмотрел в зеркало, на край, отвернулся и посмотрел ещё раз.
— Мотор, — сказал Колька. — Заводи. Первая. Понижающая. Мост. Колёса прямо. Газу — побольше. Пошёл с места. Чурбаки не трогай. Я сам.
Руки у Зотова тряслись, но он завёл и включил. Колька слушал: первая вошла мягко.
Студер тронулся и полез вверх, с чурбаков, мимо Кольки. Мотор ревел, но шёл ровно.
Колька вытащил оба чурбака и сел на них на минуту. Просто сел.
Снизу подходила следующая машина, Петькина, с лошадьми. Петька перешёл на первую задолго до петли, так задолго, что на петлю въехал шагом, как на похороны.
Тормози заранее, подумал Колька. А тут — переключайся заранее.
Петька проехал мимо и высунулся.
— Батя! Чего сидишь?
— Отдыхаю.
— А это чего у тебя?
Колька посмотрел на чурбаки.
— Техника безопасности.
— Чего?
— Ничего, — сказал Колька. — Езжай.
Петька поехал. Лошади смотрели на Кольку из кузова, с высоты, как на мир, и ничему не удивлялись.
Выше лес кончился, и сразу, как в Персии зелень. Остались кусты, потом трава, потом камень. И снег.
Снег лежал у дороги, сначала грязными пятнами, потом сугробами, а потом стенами по обе стороны, выше кабины. Дорогу в снегу прорыли, как траншею. Пахло мокрым, капало, под снегом шумела вода, и студеры шли по траншее, как по ходу сообщения.
Июнь, подумал Колька. Середина июня. А тут снег выше кабины.
Учёт шёл впереди кухни.
Колька увидел его на последней петле перед перевалом. Сначала он увидел следы, большие, круглые, раздвоенные, на снегу у обочины. Учёт шёл не по дороге, а рядом, по снегу, и нарочно: Колька видел, что дорога была, а он с неё сошёл.
Потом Колька увидел и самого. Учёт стоял в снегу по колено, бурый и клочкастый; шерсть, которая не долиняла в Персии, висела на нём лохмами. Он стоял и смотрел на снег.
Потом опустил голову, взял снег губами и пожевал.
Потом лёг в сугроб, сначала передом, потом задом, частями, как всегда.
И перевалился на бок.
А с боку на спину, ногами вверх, все четыре в небо, и стал кататься туда и сюда. Горбы мялись, летели шерсть и снег, а Учёт ворчал, булькал и бил ногами по воздуху.
Колонна встала. Не по команде, а сама: каждый, кто доезжал, видел и вставал.
Из кабин лезли и смотрели, сначала молча. Потом кто-то засмеялся, а потом засмеялись все.
Стёпка выскочил из Колькиной кабины и побежал по снегу, провалился по пояс, вылез, добежал и упал в снег рядом с Учётом. И тоже стал кататься с ним, потерял пилотку, набрал снега за шиворот и хохотал. Колька никогда не слышал, чтобы Стёпка так хохотал, ни в Сталинграде, ни потом.
Учёт перевалился обратно на брюхо, лёг и посмотрел на Стёпку, красного, мокрого, хохочущего в снегу. И положил ему на спину голову, тяжёлую и мокрую. Стёпка лёг носом в снег и всё смеялся.
— Дома, — сказал Лукич, стоявший у Кольки за плечом. — Видал, Батя? Дома он. Холодно. Снег. Как у себя. Персия ему жаркая была. А тут дома.
— Дома, — сказал Колька.
— Вот и я так думаю, — сказал Лукич и помолчал. — Мы его в Персию возили. А он нас, выходит, домой привёз.
Кравчук сидел на подножке, курил и смотрел на Учёта и на Стёпку.
— Отак, — сказал он. — Отак і треба. Як мале.
Синицын стоял у своего студера, смотрел и улыбался. Потом он посмотрел на часы, потом на колонну, которая вся, двенадцать машин, стояла на перевале, на снегу, на ветру, на высоте.
Потом опять посмотрел на Учёта и спрятал часы.
На самом перевале, на бугре над дорогой, стоял крест, каменный, старый, невысокий и тёмный от времени. У его подножия лежал снег, и свистел ветер.
— Ермолов поставил, — сказал Синицын. — Генерал. В прошлом веке.
— Это что, граница? — спросил Лукич.
— Перевал. Дальше вниз. На ту сторону.
— Значит, граница, — решил Лукич. — Между верхом и низом.
Он посмотрел на крест. Рука у него дрогнула и пошла было ко лбу.
Не пошла.
Лукич посмотрел на свою руку с укором, как на Учёта, когда тот жевал фанеру, и сунул её в карман.
Вниз шли мотором.
Это рота уже умела, Загрос научил: стоп, вторая, вниз, ногу на тормоз только перед петлёй, раз, коротко, и снова вой.
Ущелье выло двенадцатью моторами на один голос, как в Загросе, только теперь никто не молчал. Колька слушал все двенадцать до самого низа.
Петька шёл четвёртым, на второй, и задолго до петель переходил на первую, вползал в поворот и выползал. Перед каждой петлёй у него на секунду вспыхивал стоп-сигнал, один раз, коротко, и гас.
Мотором заранее, подумал Колька. Выучил.
Укачало Сидоренко.
Он ехал у Петьки пассажиром, в кабине, с лошадьми за спиной. На двадцатой петле Петька остановился, Сидоренко вывалился из кабины, добежал до края и повис над ним.
Колонна встала, и кто-то уже смеялся.
— Несгораемый, — с сочувствием сказал Петька из кабины. — Непотопляемый. Неразбиваемый.
Сидоренко, не оборачиваясь, поднял руку и подержал её.
— Укачиваемый, — хрипло сказал он в обрыв. — Подтвердилось. По суше тоже.
Внизу, в долине, было тепло. Река тут была уже не Арагви, а другая, серая, мутная и злая, и текла на север. Тоже на север, как они.
— Терек, — сказал Синицын.
А над Тереком, слева, стояла гора.
Колька её узнал. Вернее, узнал не Колька, а Андрей: белая, высокая, острая, вся в снегу и в облаке на вершине. Казбек.
Андрей ездил тут в той жизни один раз, когда гнали машину в Тбилиси на продажу. Тогда тут была граница, настоящая, со шлагбаумом у Ларса и с очередью фур на трое суток. Андрей стоял в этой очереди, ел чебуреки, смотрел на Казбек и злился, что стоит, что граница, что три дня.