Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Крюк.
Колька достал из нагрудного кармана два листа, подержал, не разворачивая, и положил обратно, к гармошке и к письмам.
Потом сунул руку в карман шинели. Ручка была там, Дуськина, холодная даже тут.
Андрей знал, куда теперь: на север, потом на запад. В июле будет дуга, в августе Орёл, Белгород и салют, первый. Машин будет нужно столько, сколько не было никогда.
Это было прямо. Прямее не бывает.
Горы уходили медленно, как берег с парохода. Сначала ушла станция, потом водокачка, потом кукуруза, а дольше всех стояли горы.
Лукич долго смотрел на них, потом повернулся вперёд, на север, на паровоз, на дым.
— Батя, — сказал он. — Теперь без крюка?
Колька посмотрел вперёд, на рельсы. Рельсы шли прямо, до самого края, без петель.
— Теперь прямо, — сказал он.
Глава 7
За Ростовом пошла степь.
Своя степь, и Колька узнал её сразу, не глазами даже, а носом: полынь, пыль, сухая трава, нагретая за день. Так пахло прошлым летом, когда уходили.
Эшелон шёл медленно и стоял больше, чем шёл, на каждом разъезде и на каждой станции, иногда час, а иногда и сутки. Мимо шли другие, на север и на запад, тяжёлые, с танками под брезентом, с пушками, с теплушками, из которых смотрели молодые лица. Их было много, очень много. Таких эшелонов Колька не видел ни разу, ни в сорок первом, ни в сорок втором.
— Куда это всё? — спросил Петька.
— Туда, — сказал Колька.
Куда, он не сказал, хотя знал: под Курск. Туда шло всё, танки, пушки, снаряды, люди, и шло всё лето. Немец тоже шёл туда, только с той стороны.
Их пропускали последними: перегонная рота без приказа на фронт, да ещё и с верблюдом. Начальник эшелона ругался на каждой станции, а потом понял и перестал.
Под Миллеровом Лукич долго смотрел в дверь теплушки.
— Тут мы шли, — сказал он. — Прошлым летом. Вон той дорогой. Видишь, Батя? Где тополя.
Колька видел. Дорога шла вдоль путей, пыльная и пустая, тополя у дороги стояли тоже пыльные, а хутор за ними был без крыш.
— Тут бабы воду выносили, — сказал Лукич. — Вёдрами. Стояли у плетней и смотрели. Как на уходящих. — Он помолчал. — Теперь бы обратно мимо проехать. Чтоб видели. Что не насовсем.
Хутор проплыл мимо. Никто из него не вышел, да и плетней там уже не было.
Ночь на пятое июля эшелон простоял на разъезде под Россошью.
Колька не спал. Он лежал на платформе, на брезенте, у колеса студера, и слушал, как спит рота. В теплушке храпел Сидоренко, за стенкой вздыхали лошади, а Учёт жевал тихо и мерно, как часы.
Было тепло и тихо, небо стояло в звёздах, в степи трещали кузнечики, и где-то далеко лаяла собака, одна-единственная.
Андрей знал, что это будет сегодня.
Знал по книжкам, по картам, по фильму, который смотрел мальчишкой с отцом по телевизору, по второму каналу. В два часа двадцать первой ударит наша артиллерия, по немцам, которые уже изготовились. Потом, в пять, пойдут немцы, и танки у них будут новые, «тигры» и «пантеры». И всё лето — туда.
Отсюда было двести вёрст, а то и больше, так что ничего не услышишь. Колька всё равно лежал и слушал: кузнечики, собака, Учёт.
В половине третьего он сел и посмотрел на север. Небо там было такое же, чёрное, со звёздами, без зарева и без звука.
А там начиналось.
Колька сидел и смотрел, как будто мог что-то увидеть, как будто от того, что он смотрит, там что-то зависело. Ничего не зависело — ни от него, ни от Андрея, он это знал. Там всё было решено заранее, другими людьми, а он мог только сидеть.
Он и сидел.
Сзади скрипнула доска. Лукич вылез из теплушки, постоял, потом подошёл и тяжело сел рядом на ящик. Помолчали.
— Не спишь, — сказал Лукич.
— Не сплю.
— Вторую ночь не спишь. Я видел.
Колька молчал. Лукич посмотрел туда же, куда смотрел он, на север, на звёзды.
— Опять знаешь? — тихо спросил он.
Колька подумал. Соврать было можно, Лукичу можно: Лукич сделал бы вид, что поверил.
— Знаю, — сказал Колька.
Лукич кивнул и не спросил, что именно. Посидел.
— Плохое?
— Тяжёлое. — Колька подумал. — Но наше.
— Наше, — повторил Лукич. — Ну и ладно.
Он достал кисет, свернул и прикурил, и огонёк осветил его лицо, круглое, усталое, небритое.
— Ты вот что, Батя, — сказал он. — Ты в другой раз спи. Хоть делай вид. Лёг, глаза закрыл, сопи. — Он затянулся. — Я-то не спрошу. А капитаны, они тоже не спят. Капитанам не спится, когда кто-то не спит.
Колька посмотрел на него.
— Капитана тут нет.
— Сейчас нет, — сказал Лукич. — А бумага его едет. В двух экземплярах. Бельский говорил.
Он докурил, встал и ещё раз посмотрел на север.
— Наше, говоришь, — сказал он. — Ну, спи. Наше и без тебя сделают. Ты своё делай.
И ушёл в теплушку.
Колька лёг, закрыл глаза и для порядка засопел. Не спал он до утра.
Вечером, на станции Россошь, из репродуктора на столбе передали сводку.
Рота стояла внизу и слушала. Голос был тот самый, медленный и тяжёлый. С утра пятого июля, говорил голос, наши войска на Орловско-Курском и Белгородском направлениях ведут упорные бои с перешедшими в наступление крупными силами противника. Подбито и уничтожено столько-то танков, сбито столько-то самолётов.
Цифры были большие, и рота присвистнула. Лукич не свистел: он стоял у столба и смотрел на Кольку, а Колька смотрел на репродуктор.
— С утра пятого, — сказал Лукич, никому. — С утра. Ишь ты.
Больше он ничего не сказал, ни тогда, ни потом.
В Лиски пришли седьмого, утром.
Станция была побитая: пакгауз без крыши, водокачка с дырой, вдоль путей воронки, свежие, засыпанные наспех. Немец бомбил Лиски и этим летом, потому что это был узел и через него шло всё.
Колька смотрел с платформы на стрелки. Он знал, что Гришки может и не быть: год прошёл, а стрелочников тоже бомбят. Гришка сам