Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

— Вы сегодня третий раз пересчитываете ремни на тех двух телегах, которые уже неделю как не наши. Если новый хозяин украдёт у себя собственный ремень, это будет его беда, не ваша.

— Я не ремни считаю. Проверяю, всё ли передали по описи.

— Вчера вы проверяли колёса. Позавчера — железо. Перед этим два часа объясняли Кочетову, почему новый приказчик неправильно складывает мешки. По-моему, вы не имущество проверяете. Вы прощаетесь и хотите, чтобы все присутствовали при этом вместе с вами.

Я хотел ответить резко, но остановился. За последние годы я слишком часто обнаруживал, что самое раздражающее в словах Анны — их точность.

— Имею право попрощаться.

— Имеете. Только люди здесь всё ещё работают. Не заставляйте их каждый раз чувствовать, будто вместе с телегой от вас уходит часть жизни. Им и без того непривычно.

— Вы сегодня особенно добра.

— Нет. Просто у нас заказ к вечеру, а хозяин стоит посреди двора и скорбит над чужими колёсами.

После этого я ушёл со склада. Не потому, что согласился, разумеется. Просто заказ действительно надо было закончить.

Через месяц деньги от сделки легли на стол перед Баженовым. Он пересчитал серебро, проверил расписки, долго сверял две суммы в разных книгах, после чего без всякой торжественности достал из папки два векселя и положил их передо мной.

— По этим обязательствам расчёт завершён. Осталась зимняя партия, но там срок впереди, и я не вижу оснований ждать от вас неприятностей.

Я взял бумаги и зачем-то ещё раз посмотрел подписи.

— Значит, дом больше не стоит рядом с долгом.

Баженов поднял глаза.

— Михаил Андреевич, ваш дом рядом с долгом стоял только у вас в голове. Я никогда не собирался его забирать.

— До тех пор, пока я платил.

— Разумеется. Я купец, а не благотворительное общество. Но между «хочу получить своё» и «мечтаю оставить вас без крыши» всё-таки есть расстояние.

— Полезнее считать, что расстояния нет.

— Полезнее кому? Человеку, который каждую сделку начинает с мысли, что его собираются обмануть?

— Человеку, которого несколько раз действительно пытались обмануть.

Баженов усмехнулся.

— Вот поэтому с вами и тяжело торговаться. Вы всегда приходите как на маленькую войну. Даже если речь идёт о пяти бочках соли.

— Зато соль получаю по цене, которая мне нравится.

— Нет. Получаете по цене, после которой мне ещё имеет смысл продавать. Это разные вещи.

Он собрал свои книги и, уже поднявшись, добавил:

— Долги вы закрыли. Может, теперь попробуете пожить так, будто не каждый встречный ждёт удобного момента вас придушить?

— Вы решили заменить Руднёва?

— Боже упаси. У него работа неблагодарная. Я вам советы только сегодня даю, бесплатно и один раз.

Когда он ушёл, я спрятал погашенные бумаги в ящик. Рядом лежала моя отставная бумага. Две свободы, которых я добивался совершенно по-разному. За одну отдал двадцать пять лет жизни. За вторую — часть дела, строившегося почти десятилетие. Обе в итоге уместились в несколько листов с подписями и печатями.

После сокращения наше хозяйство стало меньше, но впервые за долгое время перестало напоминать телегу, которую надо толкать даже под гору. Мы оставили мастерские, склад, местную торговлю и часть перевозок. Восточное направление теперь приносило не всю прибыль, а долю за услуги, товар и использование наших старых связей. Это было скучнее золотой лихорадки и именно поэтому работало гораздо надёжнее.

Кочетов впервые за много лет перестал просыпаться среди ночи от мысли, что где-то между Омском и Томском могла сломаться наша подвода. Анна больше не сидела до полуночи над расчётами, пытаясь понять, какой задержкой перекрыть другую. У меня внезапно появилось время.

Раньше я был уверен, что время автоматически превращается в свободу. Оказалось — нет. Свободное место в расписании быстро занял Руднёв.

Не потому, что он этого хотел.

Ему всё чаще требовалась помощь в вещах, которые ещё несколько лет назад он делал между делом. Сначала это были мелочи: снять книгу с верхней полки, сходить вместо него к больному на другой конец города, разобрать письма к вечеру, когда глаза начинали слезиться. Потом появились дни, когда он вовсе не выходил из дома. Не лежал пластом, не прощался с жизнью, не позволял ставить возле кровати свечи. Просто садился утром за стол, работал час или два и вдруг понимал, что на сегодня сил осталось меньше, чем дел.

Меня это доводило почти до бешенства. Его — ещё сильнее.

Однажды я застал Алексея Матвеевича в кабинете за попыткой передвинуть большой ящик с книгами. Он упёрся ногой в ножку стола и тянул ящик на себя, сердясь уже не на тяжесть, а на то, что она не желала признавать его прежним человеком.

— Что вы делаете?

— Пытаюсь добраться до нижней полки. Если вы пришли сообщить, что ящик тяжёлый, можете сэкономить время: это открытие уже совершено.

— Можно было позвать меня.

— Вас не было.

— Кочетова. Фёдора. Кого угодно.

— Я не настолько беспомощен, чтобы для перестановки книг созывать гарнизон.

Он снова потянул. Ящик едва сдвинулся. Я молча взял его за боковые ручки и переставил к стене.

Руднёв выпрямился и посмотрел на меня так, будто я только что публично лишил его чина.

— Вот это я особенно ненавижу.

— Что именно?

— Ваше молчаливое «я же говорил». Вы даже рта не открываете, а оно уже ходит по комнате и всем всё объясняет.

— Я ничего такого не думал.

— Конечно. Вы просто переставили ящик одной рукой и теперь стоите с лицом человека, которому приходится терпеть чужую глупость.

Я сел напротив.

— Хорошо. Хотите не молчание — будет разговор. Вы пытаетесь жить так, словно вам по-прежнему сорок с небольшим, а не столько, сколько есть. Иногда получается. Иногда нет. И каждый раз, когда не получается, вы сердитесь не на возраст, а на того, кто это увидел.

— Очень тонко. Вам бы пациентов принимать.

— А вы хотите тонко или честно?

— От вас первого уже поздно ждать.

Я собирался съязвить, но вместо этого сказал то, что последние месяцы старательно обходил.

— Я боюсь.

Руднёв посмотрел внимательнее. Раздражение с лица ушло не сразу.

— Знаю.

— Нет, не просто того, что вы когда-нибудь умрёте. Это я понимаю головой. Я боюсь однажды вернуться из мастерской и найти вас на полу потому, что вы решили доказать ящику, лестнице или ведру, что ещё всё можете сами. И потом я до конца жизни буду помнить, что находился через два двора и мог помочь, если бы вы просто позвали.

Руднёв некоторое время молчал.

— А я боюсь другого. Что последние годы превращусь для вас в поручение. Утром проверить, поел ли Руднёв. Днём спросить, не устал ли Руднёв. Вечером