Игра не для всех.1941 - Даниил Сергеевич Калинин

— Прости! Прости Женька!

После чего рывком выбираюсь из окопа, стараясь не смотреть за спину, где умирает брошенный мной боевой товарищ… Пулеметные очереди «соседей» пока бьют в сторону дотов — похоже, фрицы сочли, что красные пошли на прорыв. У меня есть считанные секунды, прежде чем они поймут, где на самом деле нужно искать врага… Начинаю насколько возможно быстро ползти в сторону реки — если побегу, движение точно заметят! — и в очередной раз за последние сутки принимаюсь молиться:

— Господи, спаси… Господи, защити… Господи, убереги…

24 июня 1941 года. Декретное время: 3 часа 53 минуты. Восточный берег Буга.

После нескольких минут суматошного, отчаянного бегства от смерти, легкие горят огнем — каждый вдох делаю с отчаянным хрипом, будто бы задыхаясь. Сильно ноет в районе левой лопатки, икры же словно в камень обратились и стали такими же тяжелыми при движении. На минуту останавливаюсь за большим кустом плакучей ивы, пытаясь отдышаться; все тело бьет крупной дрожью. А всего в полутора метрах от меня бежит вода — такая прохладная, такая освежающая, такая вкусная… Сопротивляясь желанию нырнуть в нее, испытываю едва ли не физическую боль — и снова начинаю бежать…

Помогла ли мне молитва или случилось какое другое чудо — но я успел доползти до реки прежде, чем фрицы запустили «люстры» в сторону берега. Он оказался чистым от лодок и плотов — по всей видимости, на ночь их отогнали назад. Очевидно, личному составу атаковавшего нас подразделения было проще отдохнуть на той стороне реки, оставив на нашей лишь дежурные расчеты пулеметчиков. Впрочем, заслышав пальбу, противник тут же запустил несколько осветительных ракет над Бугом и простегнул берег несколькими плотными очередями. Но мне удалось сползти под укрытие во множестве растущих здесь ив и продолжить ползти считай у самой кромки воды в те мгновения, когда «люстры» гасли. Вскоре немцы начали переправу, темп вражеского огня снизился, и я продолжил движение уже бегом, пока меня не заметили и не грохнули…

Бежал я минут десять, прежде, чем заметил явственно выделяющуюся в предрассветных сумерках стену деревьев практически у самого берега Буга. Вот она, «роща» младшего лейтенанта. Хотя по моим понятиям, здесь целый лес! И вот, остановившись перед финальным броском в укрытие, я пытаюсь хоть немного продышаться, а потом вновь срываюсь на бег. Осталось совсем чуть-чуть…

Под прохладную сень деревьев я врываюсь с первыми лучами солнца, стараясь как можно быстрее углубиться внутрь чащи. Лес встречает меня едва ли не первозданной чистотой, ароматами цветов и трав, оглушительным птичьим пением… Сказка — будто бы и нет войны! Во только каким образом мне искать в этой сказке наших⁈ Нет, меня честно предупредили, что если поднимется пальба, отряд снимется и ждать никого не будет. Но ведь и фора у них не такая большая, меньше получаса по сути… А вдруг кого и оставили дождаться прикрытие?

Однако же и не крикнешь: «Ау, люди добрые, отзовитесь!». Отзовутся, еще как отзовутся — только совсем недобрые, да и не факт, что фашистов можно назвать людьми. По крайней мере, сражались мы друг с другом со звериным ожесточением, и о пощаде речи не шло с обеих сторон.

Но ведь впереди меня прошло шестнадцать человек. Шестнадцать! Пробираясь сквозь чащу они просто обязаны были оставить след — притоптанную там траву, обломанные ветки… Может быть, и действительно оставили. Да только я не могу ничего разобрать в сумерках чащи — а тут, несмотря на восход солнца, пока по-прежнему стоят сумерки — или мне просто не хватает внимания все это заметить. А может, погранцы вообще как-то приучены ходить по лесу, аккуратно раздвигая перед собой ветки, и стараясь попасть след в след впереди идущего товарища? Бред конечно… Но а вдруг? Ведь не хуже меня понимают, что может быть погоня — зачем тогда оставлять лишний след?

Понимая, что в любом случае погранцы ушли от реки по направлению вглубь чащи, начинаю двигаться примерно тем же путем. Про то, что человеческий шаг один короче другого, отчего люди в снегах, пустынях и чащах имеют привычку бродить по кругу, слышал еще в детстве. И сейчас стараюсь наметить себе ориентиры — например, то или иное дерево с какими-либо необычностями в облике: раздвоенным, слишком тонким или наоборот, слишком толстым стволом… Или вон тот же крупный муравейник из веток! Так, идя от ориентира к ориентиру, я хотя бы не закружу в чаще.

Проходит примерно минут пятнадцать, прежде чем мой взгляд в поисках ориентира вычленяет какие-то свежие зарубки на коре толстого, здорового дуба. Приблизившись, я разбираю четко вырезанные четыре буквы: «САМ» и чуть в стороне «Р».

Самсонов Роман!

Все-таки не забыли обо мне!

Едва ли не бегом подрываюсь к дереву — рядом никого. И вроде бы ничего… Обойдя вокруг дуба, замечаю наконец, что земля на обратной стороне его рыхлая. Наудачу запустив туда руку, с удивлением и радостью нащупываю что-то плоское, кожаное. Какая-то сумка… Внутри ее оказывается вчетверо сложенная, небольшая карта и краткая записка к ней:

«Идем за Кадацким. Удачи, Рома».

Идем за Кадацким… Это значит в Беловежскую пущу.

Устало приложившись спиной к толстому стволу дерева, я закрываю глаза. И тут же вижу пробитое горло Женьки, толчками выбивающуюся из него кровь, молящий взгляд обреченного человека, который еще не смирился, еще не поверил — что смерть-то вот она… Неизбежна. Эта картина преследовала меня все время суматошного бегства, но тогда я активно боролся за собственную жизнь, и у меня просто не было времени переживать, пропускать случившееся через себя. А сейчас я словно со стороны слышу собственный тонкий всхлип — и в глазах мутнеет от влаги. Томилин… Михайлов… Нежельский… Товарищи, погибшие друзья…

Я трясусь в безуспешных попытках сдержать рыдания, но лица павших соратников, момент их смерти один за другим встают перед глазами. Меня разрывает изнутри от жалости к ним — и от жалости к себе. От глупости и несправедливости смерти этих честных, прямых как сталь людей, каждый из которых в какой-то момент пожертвовал собой — и одновременно от понимания того, что одному мне здесь не выжить. Товарищи хотя бы погибли в бою — а как умру я? Какой конец мне уготован⁈

…Гложет ли меня совесть за то, что бросил Жеку? И да, и нет. Умом я понимаю, что оставшись с красноармейцем, я бы ничем не смог ему помочь, ничего бы не сумел