Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
Ждать приходилось уже неприлично долго, а за бумагами никто так и не объявился. Сами бумаги вдова мне показала, несколько исписанных от руки тетрадей, в которых, на первый взгляд, не содержалось абсолютно ничего интересного. Но если кто-то готов за эти бумажки платить или даже убивать…
— Они обещали заплатить полсотни рублей за все записи, — призналась Марья Андреевна. — И это здорово облегчило бы наше положение, но… Мне видится это каким-то предательством. Я не могу предать память Михаила.
И это делало ей честь. Не знаю насчёт дворян, а обычные горожане на полсотни рублей могли бы прекрасно жить несколько лет, ни в чём себе не отказывая.
— Значит, вы должны ответить отказом, — сказал я. — Ничего не бойтесь.
Марья Андреевна в ответ робко улыбнулась.
Никто так и не появился, а нам пора уже было идти к Лиркову. Решено было идти, предупредив соседей, мы не рассчитывали на долгий разговор с комиссаром. Можно было бы, конечно, оставить дома тётушку, чтобы незнакомца встретила она и она же передала отказ, но тут как в загадке про волка, козу и капусту, оставлять меня наедине с Марьей Андреевной тётушка не собиралась.
Так и сделали. Марья Андреевна попросила соседей сообщить, если кто-то к ним придёт, и мы отправились в канцелярию. К моему удивлению, Лирков долго не мялся, и уже через несколько минут выдал вдове часть положенных денег. Только часть, потому что расчёты никто так и не окончил, но Миронова была рада и этому. Хоть шерсти клок.
— Василий Петрович, я даже не знаю, как вас благодарить! — с жаром воскликнула она, когда мы вышли из полковой канцелярии.
— Пока ещё не за что, — скромно ответил я.
— Нет! Если бы не вы, мы бы и этого не добились! — возразила Марья Андреевна. — Мне кажется порой, что вас нам послал Бог.
— Вы мне льстите, — усмехнулся я. — На самом деле наоборот. Это вас Бог послал.
Софья Ильинична негромко кашлянула, пока дело не дошло до открытого флирта, и перевела тему на бумаги капитана.
Мы вернулись к ним домой, спросили у соседей насчёт каких-либо гостей. Никто не заходил.
— Похоже, уже никто и не придёт, — вздохнула Марья Андреевна, когда за окном начало темнеть. — Простите, Василий Петрович. Пришлось вам целый день с нами просидеть, из-за моих пустых страхов…
— С вами я готов просидеть хоть всю… — начал я и осёкся под строгим взглядом тётушки. — Полагаю, именно потому что я здесь, никто и не пришёл. Побоялись. Я попробую поговорить насчёт того, чтобы приставить к вашему дому охрану.
— Это лишнее, господин прапорщик, — смутилась вдова.
— Как пожелаете, — кивнул я.
Но предчувствие у меня было нехорошее, и я привык ему доверять. Навязываться, впрочем, я не стал. Посидел ещё немного, периодически выглядывая в окно, выпил ещё чашку чаю, а потом вежливо распрощался. Уходить не хотелось, атмосфера у Мироновых была уютная и домашняя, даже несмотря на постоянную бдительность Софьи Ильиничны. Но и оставаться дальше уже было нельзя.
Уходил не спеша, медленно прошёлся по улице, разглядывая прохожих и соседские окна. Потом даже остановился и немного понаблюдал за входом в дом, но нет, никаких незваных гостей видно не было.
Домой идти не хотелось, моя каморка, пустая и убогая, навевала на меня жуткую тоску, так что я отправился к подпоручику Клеркеру. Этот полуночник наверняка сидит со своими новыми книжками, которые, впрочем, для меня устарели на несколько веков.
Так оно и оказалось.
Серафим Стефанович гостей не ждал, но я заявился к нему с бутылкой вина для окончательного примирения, и он не стал отказывать. Впустил меня к себе, в комнатку чуть больше моей. Выпили, помирились, забыли былые обиды, поговорили о службе, о забавных пустяках. Затем дошли до книг и науки, я принялся изучать корешки. Ломоносов, Тредиаковский, Вольтер, Жан-Жак Руссо… Фамилии знакомые, но читать я почти ничего из этого не читал, руки не доходили.
— Если заинтересовало, могу одолжить, — великодушно предложил Клеркер. — Вот, например, «Экзерциции», чрезвычайно полезная для офицера книга. Жаль, не все эту пользу понимают.
— Я бы лучше новые написал, — хмыкнул я, полистав немного предложенный учебник. — Простым и понятным языком, чтобы даже деревенскому дурню понятно было.
— Это невозможно, — засмеялся подпоручик.
Спорить я не стал. Кажется, не то американцы, не то немцы вообще рисовали для своих солдат пособия в виде комиксов. Жаль, тут эта идея не приживётся.
— А ещё лучше, новые тактические приёмы расписать и в один устав свести, — добавил я. — Егерские, охотничьи. Хоть как обозвать можно, суть одна.
— Можете попробовать на досуге, — сказал подпоручик. — Я бы вам даже помог с этим делом.
— Я был бы вам очень признателен, — честно сказал я. — Одному будет непросто.
— Вдвоём тоже, — рассеянно бросил Клеркер. — Тем более, без покровителей там, наверху. Наши командиры бывают очень уж консервативны.
Как, в принципе, всегда и везде. Генералы всегда готовятся к прошедшей войне, и на любого рода инновации смотрят косо, только если их не внедрил уже кто-то более авторитетный. Нам, впрочем, попроще, егерские части уже существуют у Фридриха, пусть даже в бою мы с ними не сталкивались. Ну, это пока.
А про покровителей Клеркер заметил очень верно, здесь без покровителей никуда, и если никто не может замолвить за тебя или твою идею словечко в Высочайшей Конференции или на ушко государыне, грош цена такой идее.
— Надо идею обкатать, если уж на то пошло, — сказал я. — На практике.
— Так вы же обкатали, разве нет? При Цорндорфе, да и до этого, — сказал Клеркер. — Хотя… Да, для уставов этого мало. Ну, собственная команда у вас есть, нужно только получить добро у его высокоблагородия подполковника. Неплохо вы устроились, Василий Петрович, честно вам говорю. Я вот, прапорщиком будучи, о таком и мечтать не мог.
— Тогда и войны не было, Серафим Стефанович, — пожал я плечами.
Война это всегда случай особый.
Выпили ещё, посидели, беседуя о последних слухах в полку. Я рассказал ему, что Далевский идёт на поправку, и даже останется в строю, скорее всего. Он поведал мне, что полковник Бессонов, судя по слухам из столицы, скоро получит чин бригадира. И то, и другое можно было назвать отличными новостями.