Фатум - Ксения Шаманова

— Как дела с творчеством? — Макс Летов зашелестел упаковкой от горького шоколада. Разломил на две неравные части и протянул Алисе меньшую из них.

— Пытаюсь выбраться из трясины бесполезных верлибров, — отрицательно покачала головой: она с детства недолюбливала горький шоколад. Однажды её обманула воспитательница в детском доме, пообещав сладкое за хорошее поведение. В общем-то, ничего сложного, нужно было только научиться не обращать внимания на издёвки звероподобных сверстников. Перестать мастерить кукол вуду и прокалывать острой иглой их глаза. Не срываться на крик и давить проклятия так же безжалостно, как тараканов. Алиса всё-таки справилась, отыскав единственный выход — слушать музыку всякий раз, когда остаёшься один на один с толпой. Но в награду за выдержку получила лишь противную горькую дольку, которую вообще было кощунственно называть шоколадом.

— Думаешь, верлибры — это такое уж бесполезное занятие? — Летов обнял колени в серых, поблёкших от бесконечных стирок джинсах. Густые кудри рассыпались по плечам, как золотые монеты в руках старой цыганки.

— Вот у меня и вправду всё глухо. Вы, писатели, называете это состояние творческим кризисом, а я — критическим коллапсом. Можете отпевать молодого, но уже давно не подающего надежды публициста.

— Это временно, — Алиса покосилась на полосатый шарфик. Возможно ли, что Летов с ним родился? Не конкретно с полосатым, а вообще. Кажется, это больше, чем просто стиль.

Она зачем-то попыталась приободрить жертву коллапса, но такие люди едва ли нуждаются в советах и поддержке.

— А ты изменилась, — взгляд Макса стал неожиданно серьёзным. Его глазам, цвета окроплённой росой травы, всё-таки хотелось доверять. — Честно говоря, мне никогда не нравился этот Дубров, а вы таскались с ним друг за другом, как Сид и Нэнси. Хорошо, что его отчислили.

Алиса повела плечами; не грел ни костёр, ни плащ, ни разговор, который пытался претендовать на звание задушевного.

— Он был моим другом, — приглушённо отозвалась она, не поворачивая головы к собеседнику.

Макс поднял с земли томик Бродского, открыл на первой попавшейся странице и загнул уголок.

— С ума сошёл? — Алиса выхватила из рук преступника книгу.

— Люблю это стихотворение про одинокого подростка в трусах. Оно заражает жизнью.

— Это не повод загибать уголки, — отрезала Лужицкая. — К тому же… Как оно может заражать жизнью? Всё же с точностью наоборот!

— Вот именно, — Летов взлохматил кудри и едва заметно улыбнулся. На уголках губ остались следы от шоколада.

— Прочитаешь — и хочешь жить вопреки. Но я пришёл сюда не для того, чтобы говорить о Бродском.

— Конечно. Я знаю, — Алиса сняла плащ и бросила угрюмому скептику, даже не удосужившись поблагодарить за временное тепло. — Ты пришёл меня мучить.

Алиса до сих пор не могла простить записку, брошенную на поэтическом вечере, как перчатку. В честном поединке пока ещё нет победителей, но она уверена, что не уступит.

Макс коснулся гладких каштановых прядей Алисы. Она вздрогнула: и сама никак не могла привыкнуть к новой причёске. Аккуратное каре с короткой чёлкой. И это после ярко-синих дред! Вовсе не удивительно, что у людей возникали вопросы. Но как она могла оставаться Самантой после разлуки с Элисом, которого всё ещё никто не понимал, упрямо называя нелюбимым именем?

— Такие мягкие. Приятно на ощупь, — Летов опустил глаза и как будто даже смутился, но Алисины сомнения тотчас же рассеялись, когда он продолжил:

— А вот эти ужасные круглые очки тебе совершенно не идут. Выглядишь как ботан!

— А тебе не идут шарфики! — парировала Алиса, но почти сразу пожалела, заметив, как задёргалась нижняя губа критика.

— В прошлой жизни мы с тобой явно чем-то сильно досадили друг другу, — сквозь зубы проговорил он.

— Даже не сомневаюсь, — Алиса встала и отряхнулась, на светлых джинсах осталось пятно от сырой травы.

— Уже уходишь?

— Вспомнила, что должна найти Сашу. Мы вообще-то были вместе.

Макс с неожиданной поспешностью перехватил её руку.

— Постой… Я хотел, чтобы ты мне что-нибудь почитала…

Алиса нерешительно села: от ледяного прикосновения Летова пробирало до дрожи, и проворные слизкие червячки танцевали вальс на паркете ошеломлённых нейронов.

— Бродского? — растерянно открыла книгу на странице с загнутым уголком.

— Я его и так… наизусть. Лучше прочитай мне свой бесполезный верлибр.

Я завариваю красный чай в пакетиках,

Разбивая красивое блюдце за ненадобностью,

потому что оболочка всегда так отвратительна,

и от тления спасает только кинцуги.

Летов покачал головой.

— Кинцуги — японское искусство склеивания разбитой посуды. Интересно… — невидимый паук сплёл тонкую паутинку морщинок на его лбу. — А продолжение есть?

Алиса кивнула, достала из собрания сочинений Бродского свёрнутую в трубочку бумагу и протянула Летову. Он разгладил лист, изуродованный косыми строчками, как тело мученика — стигматами.

— Дурацкий почерк, — попыталась оправдаться она.

— Типичная болезнь писателя.

Лира, Лебедь и Орёл начертили треугольник на спине тоскующей Астерии. Иногда на небо трудно смотреть: затекает шея и щиплет глаза. В такие минуты и совершаются на земле разные чудеса, но запечатлеть мгновение не под силу ни одному смертному.

Ветер шелестел страницами распахнутой книги. Костёр погас, и иллюзия тепла превратилась в безнадёжную горстку пепла, а фальшивое взаимопонимание рассыпалось, как карточный домик.

Алиса едва не уснула — сидя на холодной земле и обнимая затёкшие ноги. Она никого не увидела рядом, когда открыла глаза и обернулась. А был ли здесь случайный друг?..

— Алиса! — раздался за спиной звонкий голос подруги.

Лужицкая обернулась, увидев перед собой сияющее лицо Саши Ветровой. Две полурасплетённые косы, щербинка между зубами и лёгкие морщинки в уголках глаз придавали ей сходство с легкомысленным ребёнком, вернувшимся после долгой, но совсем не утомительной прогулки. Она широко улыбнулась и бросилась в Алисины объятия. А та почти привыкла к повышенной эмоциональности лучшей подруги, но каждый раз немного удивлялась и влюблялась в неё ещё сильнее. Никто не имел права обижать Сашу и даже случайно задевать плечом или растерянно наступать на ногу. За любой агрессивной репликой, камнем брошенной в её сторону, должно было последовать суровое наказание. И Алиса поклялась, что убьёт каждого, кто попытается унизить эту смеющуюся девушку в клетчатом берете с козырьком. Не могла этого объяснить, но с первого же взгляда почувствовала чудовищное притяжение, которое перечёркивало одиночество жирным красным крестом. И если понадобится, Алиса задавит собственный эгоизм, схватит меч и щит, чтобы сражаться