Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд
— Виноват ли Ванников хоть в чём-то, судить не берусь. Предъявленные технические документы вредительства не доказывают.
Когда обвиняемому дали подписать протокол, он взял перо почем-то левой рукой, вывел подпись косо и неловко, и коротко, без выражения посмотрел на меня. Его увели.
Киров распорядился назначить отдельную техническую экспертизу и до её завершения не включать вывод о вредительстве в итоговые документы. Протоколы испытаний он велел прилагать целиком, без выборки. Следователь записал всё, ни разу не возразив. Это понравилось мне меньше, чем если бы он спорил.
Уже в машине Киров сказал, что таких дел с каждой неделей всё больше. Из Наркомтяжпрома идёт поток жалоб, Орджоникидзе требует прекратить аресты хозяйственников. Я ответил, что скопом освобождать так же вредно, как скопом сажать. Каждое дело придётся раскладывать по одному, руками, и отделять доказанное от приписанного.
Лишь дома меня догнала мелочь, на которую в допросной не хватило внимания. Ванников правша, я помнил по совещаниям карандаш в его правой руке. Стакан, ручка, всё сегодня было в левой, а правая так и пролежала под столом от первого вопроса до последнего. Прибавить сюда паузу перед ответом про жалобы, и выходило наблюдение, которому я не находил объяснения. Надо будет в этом разобраться.
И ещё одно я унёс с того допроса. Следователь перед нами склеивал ложный вывод из подлинных протоколов тем же способом, каким зарубежная газета лепила заговор из настоящих фамилий и старых ссор. Общего замысла отсюда не следовало. Но если где-то в Европе сидит такой же следователь, найти его надо раньше, чем он закончит своё дело.
* * *
Девятнадцатого Судоплатов принёс первый ответ из Берлина. Его берлинский источник писал о людях, связанных с британскими дипломатическими и газетными кругами. Последние недели эта публика настойчиво копала в одну сторону — их занимало сотрудничество рейхсвера и РККА. Они разыскивали отставных германских офицеров и расспрашивали их о Тухачевском, Уборевиче, Якире и Путне, выясняли, кто в советском руководстве стоял за продолжение работы с немцами, кто из командиров ссорился с Ворошиловым и политаппаратом. Общие обзоры эту публику не устраивали, подавай ссылки на конкретные архивные дела, даты встреч, личные характеристики. И бумаги они пытались достать сразу из нескольких разных источников.
Отдельным листом Судоплатов выписал то, о чём эти ребята не спрашивали вовсе. Ни численности частей, ни мобилизационных возможностей, ни состояния вооружения, ни дислокации. Я перечитал этот лист дважды, он говорил больше первого.
— Обычный военный шпион спрашивал бы ровно наоборот, — пояснил Павел Анатольевич. — Ведь что на самом деле важно? Количество вооружения, численность армии, мобилизационный потенциал. А этим людям армия как сила безразлична. Им нужны биографии и связи. По сути, они собирают сплетни: кто с кем дружит, кто с кем враждует. Из такого материала складывается портрет группы внутри РККА.
Была и ещё деталь. Один из посредников после встреч дважды уезжал из Берлина в Прагу. Само по себе это не значило ничего, мало ли кто ездит поездом из Берлина. Но других маршрутов у меня не было вовсе.
Я сверил даты по своей таблице. Первые расспросы в Берлине начались до сенсационных статей «Возрождения». Интерес возник раньше газеты, та в лучшем случае подхватила его и раздула.
— Только не спешите, Леонид Ильич, — предупредил Судоплатов, глядя, как я пишу. — Что эти люди из британской разведки, не доказано. Работать может посольство, могут газетчики, а то и частный политический кружок с деньгами. И Прага пока просто город, куда ездит один человек.
Он был прав, и я записал вывод в самой осторожной форме, на какую был способен. За границей целенаправленно собирают материалы о возможной группе советских военных, а заказчик и цель неизвестны.
Я велел Судоплатову копать Берлин дальше и выяснить главное. Кто дал сборщикам перечень нужных архивных тем? Такой список не рождается в пивной. Его составляет человек, который знает, что ищет.
Впрочем, у меня был и второй инструмент, о котором не знал даже Судоплатов. Радиопункты моего спецотдела годами писали чужой служебный радиообмен, и назавтра я вызвал начальника радиослужбы ОМС. Пришёл он с двумя регистрационными журналами под мышкой, сухой, седой, из тех подпольщиков, что смолоду держали связь через три границы и на всю жизнь приучились говорить вполголоса.
— Как ведёт себя европейский эфир? — спросил я.
— Оживился, товарищ Брежнев. Сам собирался к вам с докладом. — Он разложил журналы и повёл пальцем по столбцам регистраций. — Вот декабрь, обычная плотность. А это конец января. Обмен вырос почти вдвое и держится до сих пор. Радиопункты едва успевают записывать.
— На каких линиях?
— в основном- британских. Лондон работает с Парижем, Берлином, Прагой, Веной. Сеансы регулярные, почерк дипломатический.
— А что в самих депешах?
Старик развёл руками.
— Неизвестно. Шифр стойкий, дипломатического класса. Полицейские и коммерческие коды моё хозяйство вскрывает, тут высота другая. Мы такое читать не умеем, и не знаю, кто в Союзе возьмётся.
— Сколько накоплено?
— Всё с ноября. Ленты и бланки, третий месяц складываем. Груз растёт, а применения ему нет.
Добыча шла исправно и лежала мёртвым грузом, аккуратными колонками пятизначных групп, за которыми могло стоять что угодно.
— Порядок будет такой. Регистрацию не сворачивать, писать всё, что идёт. То, что проходит через Прагу, с сегодняшнего дня складывать отдельно. Из хранилища копий не выдавать никому.
— А разбирать это добро кто будет?
Вопрос был разумный, и ответа на него у меня пока не имелось. А я нюхом чуял, что там может быть кое-что интересное…
— Пока просто копите. Читатель найдётся.
Кто именно, я в тот вечер ещё не знал и сам.
* * *
Двадцать второго, за день до открытия Пленума, Устинов с утра повёз меня в ЦИАМ. Именно здесь работал первый электронный вычислительный механизм, созданный в СССР, да и вообще, в мире.
Машина стояла в дальнем зале закрытой лаборатории и походила на архив, который научили считать. Восемь шкафов с релейными панелями выстроились вдоль стены, между ними разместились столы с коммутационными досками и лентопротяжки. Пахло канифолью и горячей пылью. Тысячи реле щёлкали вразнобой, и в этом стрёкоте было что-то от телеграфной конторы.
Народу собралось много, главными были трое. Стечкин, главный теоретик авиамоторов ЦИАМ, объяснял, как мотористы ставили задачи. Лебедев, молодой аспирант, будущий создатель БЭСМ, с Гутенмахером отвечали за архитектуру машины и электрическое моделирование.