Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

Он повернулся ко мне.

— И лично вам скажу, товарищ Брэжнев. Вы слишком уверены, что умеете заранее назвать победителя. Иногда умеете, не спорю — И-17 тому примэр. Но ваша борьба с многотемьем понемногу превращается в запрет думать для всех, кому тэмы нэ досталось. Это уже нэ порядок. Это монополия.

Свои возражения я приготовил ещё днём.

— Молодым строить надо, товарищ Сталин, против этого я не спорю. Пусть Яковлев доведёт истребитель — это и будет его экзамен, честный и жёсткий: доводка проверяет конструктора лучше любого эскиза. Когда любой желающий вправе браться за понравившуюся тему, соревнование машин заканчивается и начинается соревнование приёмных: побеждает не лучший самолёт, а лучший ходок. И отдельно — Ильюшин. Дело не в том, хороша ли его машина. Человек, который делит ресурсы между конструкторами, не может сам быть конструктором-соискателем. Либо главк, либо КБ. Совмещение надо прекращать при любом исходе.

Сталин набил трубку, но раскуривать не стал.

— Сдэлаем так. Работу над ДБ-3 продолжить. Дэньги я найду. Двухмоторную машину Яковлева нэ закрывать. ВИТ Поликарпова и самолёт Бартини сохранить, и я прослежу, чтобы их нэ зажимали. К осени подготовить сравнительные испытания: пусть спорят в воздухе, а нэ в приёмных, — тут вы правы. Вашей группе поручаэтся координировать программы, следить за сроками, моторами и расходами. Но запрещать инициативные работы без рэшения правительства ваша группа не будет.

Он остановился у стола и выбил трубку в пепельницу. — По Ильюшину подумаем. Руководить главком и строить самолёт одновременно — нехорошо, в этом вы тоже правы. Возможно, главком будэт руководить другой чэловек.

Я мог бы ещё сказать, что два комплекта моторов на четыре программы не разделит и Господь Бог, но Сталин уже все решил, и это слышалось по голосу. Моя группа сохраняла все права, кроме одного, главного: права сказать «нет».

А координация без права сказать «нет» — это так, учёт.

Я начал собирать таблицы. Сталин сдвинул технические бумаги на край стола, открыл ящик и положил передо мной серую папку с тесёмками.

— Нэ торопитесь, товарищ Брэжнев. Что вам Ворошилов рассказал об арестах?

— Слышал что арестованы Путна, Примаков, Шмидт, Туровский. И про дело Смутного.

— Слэдствие считаэт дело доказанным.

— Чем? Вот этим? Но это очевидная провокация!

И я показал номер парижского «Возрождения» от четвёртого февраля.

— Даты не сошлись, товарищ Сталин. Газета четвёртого февраля выдаёт за решённое то, что в Москве решили только двенадцатого.

— А что ви скажетэ на это?

И он достал из папки февральские вырезки из «Возрождения» и других газет. Красным карандашом были отчёркнуты абзацы: аресты командиров, с фамилиями. Тухачевский — трижды на одной полосе. Столкновение армии с НКВД. Ворошилов будто бы ссорится со Сталиным и выгораживает своих. Готовится выступление военных.

— Откуда парижская газета знает про наши аресты раньше наших наркомов?

Сталин постучал черенком потухшей трубки по вырезкам.

— Ей рассказали. Кто мог рассказать? Я спрашиваю, кто? Тот, кто связан с этими людьми. У Ягоды были связи среди военных — до конца мы их тогда нэ размотали, вы это знаете. Тэперь арестованные называют новые фамилии, а заграница, выходит, знала всё заранее. Нэт дыма без огня, товарищ Брэжнев. Дыма без огня нэ бывает.

Дело Ягоды я помнил не по пересказам: никакого военного крыла в нём тогда не нашли, хотя ходили слухи, что один из заговорщиков, Фриновский, покончивший с собой до ареста, имел контакты с кем-то из военных. Материалов следствия я не видел, а газетой заговор не опровергнешь. Но газетой его и не докажешь. И вот это я показать мог.

— Разрешите? Давайте посмотрим. Четвёртое февраля: газетенка пишет что Тухачевский арестован. В эти дни он в Сочи, в отпуске. Восьмое: Ворошилов стягивает верные части и грозит отставкой. Было это? Не было. Двенадцатое: арестованные командиры освобождены под давлением армии. Кого освободили? Никого не освобождали! Смотрите, что выходит. Люди не знают, где Тухачевский: заметили, что его нет в Москве, — объявили арестованным, через неделю переменили версию, написали что он лечится. Каждый проверяемый факт — мимо. А сюжет из номера в номер один: Сталин, НКВД, Ворошилов, Тухачевский, военный мятеж. Факты меняются каждую неделю. Сюжет не меняется никогда.

— И что это, по-вашэму, значит?

— Думаю, такую картину кто-то строит сознательно. Раздувают истерию, надеются, что у нас тут начнется паника и на ведьм. Подумайте, товарищ Сталин, ведь настоящая утечка от настоящих заговорщиков дала бы хоть одну проверяемую подробность. Здесь их нет ни одной!

Сталин перекладывал вырезки и молчал.

— Товарищ Сталин, позвольте мне принять участие в расследовании по линии ЦК? Что-то здесь нечисто. Уверен, за этим стоят чьи-то спецслужбы, причем совсем недружелюбные к нашей стране!

Хозяин на минуту задумался.

— Что же, — проронил он, наконец. — Провэрка лишней не бывает. Займитесь. Но условия такие: в следствие нэ вмешиваться, работников НКВД без согласования со мной нэ трогать. Выводы — письменно и лично мнэ.

— Разрешите привлечь одного-двух проверенных людей? Речь о каналах через Париж и Варшаву, по газетным подшивкам их не проверить.

— Хорошо. Дэржите в курсе дела.

Я уже собрался уходить, но в дверях он меня окликнул.

— Товарищ Брэжнев. А что ви скажете по поводу смерти Троцкого?

Я пожал плечами.

— Вероятно, он запутался в своих интригах. Говорят про фалангистов… Видимо, так оно и есть.

Несколько секунд Сталин изучал меня желтыми тигриными глазами. На какое-то мгновение далее мелькнула мысль, что он все знает.

— Хорошо. Идите.

Вечером двенадцатого февраля я вызвал Судоплатова. Он числился моим сотрудником, и спрашивать разрешения на этот разговор мне ни у кого не требовалось.

Он, как и я, недавно вернулся из-за границы он. Троцкий мёртв, Орлов тоже, следы зачищены. После Валенсии мы почти не общались.

Судоплатов вошёл спокойно, сел, положил руки на колени. Вновь я обратил внимание, как он изменился за это время, похудел и как будто… заматерел, что ли. Раньше в разговоре он подавался вперёд, как охотничья собака в стойке, теперь эта манера исчезла.

С собой Павел Анатольевич привез архив Троцкого. Те самые бумаги, что выкрал в Париже Орлов.

В ответ я достал из сейфа подборку «Возрождения».

— Вот, полюбуйтесь.

Минут десять он читал, потом поднял голову.

— Странная газета, Леонид Ильич. Пишет об армии, а интересуется десятком фамилий. Кто с кем служил, кто работал с