Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд
Зашуршали листы, стукнул отодвигаемый стул, кто-то, торопливо докурив папиросу, раздавил её в пепельнице. Всегдашний технический исполнитель ЦК Молотов открыл заседание, предложив утвердить повестку.
— Есть возражения?
Возражений не оказалось.
— Кто за, прошу поднять руки.
Зал вскинул руки почти одновременно; с непривычки на мгновение запоздав, я тоже проголосовал. Привычно оглядев ряды, сотрудники секретариата переглянулись, и Молотов, дежурно спросив о противниках и воздержавшихся, объявил:
— Принимается единогласно.
Вот и всё. Состоялось моё первое голосование в качестве члена ЦК!
Начали с промышленности, однако не в привычном русле: разговор свернул не на тонны и кубометры, а сразу на вредителей и диверсантов, из-за которых страна недополучает эти самые тонны и миллиарды. Молотов с жаром доложил о действовавшей на Уралвагонстрое годами троцкистской группе. Руководивший строительством Марьясин уже признался в сознательном затягивании работ, ошибочном проектировании и распылении средств, а секретарь парткома Шалико Окуджава, как утверждалось, прикрывал вредителей партбилетом, обеспечивая им политическую защиту.
Выезжавшая в Нижний Тагил комиссия Наркомтяжпрома вредительства почти не обнаружила, но, пока составлялось заключение, Марьясин успел дать новые показания.
— Получается странная вещь, товарищи, — сказал Молотов. — Вредитель признаётся, что вредил, а наши проверяющие утверждают, что ничего существенного не произошло.
По залу прокатился недовольный гул. Попросив слова с места, один из работников Наркомтяжпрома попытался объяснить, что комиссия рассматривала лишь техническую сторону дела, выявив задержки проектирования, несогласованность поставок и ошибки при монтаже.
— Ошибки? — переспросил Каганович. Человек замолчал.
— Ошибки бывают у того, кто работает, — чеканя слова, продолжил Каганович, — но когда ему на них укажут, он их поправляет. А когда одни и те же ошибки годами помогают врагу, это, товарищи, называется иначе!
Раздались аплодисменты. С места больше не возражали.
Раскрыв справку по Уралвагонстрою, я пробежался по срокам, сметам и перечням оборудования. Сами по себе цифры ничего не доказывали: стройка подобного размаха могла сорвать план без всякого заговора. Но теперь, когда за каждой задержкой стояло признание арестованного, техническая справка выглядела жалкой бумажной отговоркой. Признаниям у нас верят.
Каганович меж тем перешел к железным дорогам. Засевшие в НКПС вредители годами проповедовали «теорию предела», утверждая, будто пропускная способность магистралей исчерпана и без полной перестройки узлов нарастить перевозки невозможно. Именно этой теорией, по словам Кагановича, Серебряков, Лившиц и их сообщники прикрывали задержки составов, халатный ремонт паровозов и путаницу с вагонами.
— Турксиб построен вредительски. В проектных институтах — вредители. В журналах по паровозам, вагонам и связи — вредители. А мы всё ещё слушаем оправдания об объективных трудностях!
Кто-то в первых рядах бросил:
— Хватит нам «объективных трудностей»! Пора получать объективные успехи!
Зал засмеялся. Каганович тоже улыбнулся в усы, дождался тишины и добавил:
— Правильно. Особенно если каждая такая трудность заканчивается крушением.
Вслед за центральными докладами начались выступления с мест. Первым поднялся первый секретарь Свердловского обкома Иван Дмитриевич Кабаков — как о нём говорили, настоящий проконсул Урала. Он признал, что областное руководство слишком долго списывало перебои на обычное головотяпство. Когда в день открытия областного съезда Советов в Свердловске внезапно выросли очереди за хлебом, проверка выявила, что планирование и транспорт в Облвнуторге оказались в руках враждебной группы.
Затем Кабаков сообщил о новой находке: в магазинах покупки заворачивали в списанные книги Зиновьева и брошюры Томского, приобретённые торговыми организациями буквально тоннами.
— Кто поручится, что всю её пустили только на обёртку? — риторически спросил он.
В зале засмеялись. Переждав смех, Кабаков заговорил о тресте «Уралмедьруда», где арестованные инженеры уже признались в заведомо неправильной разработке месторождений и подготовке аварий. После этого книги, в которые заворачивали селёдку, перестали казаться забавным казусом, превратившись в часть единого заговора на другом участке.
Выступивший следом владыка Западной Сибири Роберт Индрикович Эйхе не стал говорить о станках и шахтах, но сразу привлек к себе внимание. По его словам, за одиннадцать лет в крае из партии исключили девяносто три тысячи человек, тогда как действующих коммунистов оставалось всего сорок четыре тысячи. По залу прошёл глухой шум: потеря двух третей партийного состава была совершенно вопиющей ситуацией.
— Товарищи, я не утверждаю, что все они враги, — продолжал Эйхе. — Но среди них имеются люди, которые вовсю сочувствовали Троцкому, получили политический опыт в партии, и теперь могут использовать его против нас!
Невольно скользнув взглядом по сидевшему через проход главе Дальневосточного крайкома Варейкису, я заметил, как тот, положив на колени собственный доклад, поспешно правит его карандашом. Под жирной чертой исчезало слово «авария», сменяясь «диверсией», к которой Варейкис, немного подумав, приписал: «заранее подготовленная». Оно и понятно: на фоне девяноста трёх тысяч исключённых выходить на трибуну с банальной производственной недоработкой было откровенно неловко.
Следом Косиор рассказывал об Украине. Враг, по его словам, научился прятаться не только в заводоуправлениях: религиозные общины, принимая приветствия Сталину и рассуждая о совместимости веры с социализмом, нагло требовали разрешения на собрания, пряча за показной лояльностью миллионы верующих с неясными настроениями. Дополняя картину Казахстаном, секретарь Казахского ЦК Мирзоян сообщил о паломниках вокруг старой мечети Хазрет-Султан и попытках духовенства устроить крестный ход к Уралу в Гурьеве. Местные партработники, совершенно растерявшись, запрашивали крайком, как совместить борьбу с муллами со свободой совести из новой Конституции.
— Сломать надо было мечеть, — бросил Постышев.
Мирзоян ответил, что её сохраняли как исторический памятник.
— Вот и досохранялись.
На этот раз никто не засмеялся.
К обеду оказалось, что враги у нас везде, а партийные органы оказались совершенно близоруки и их не выявили.
Беда. Конечно, иностранные разведки работали, троцкисты существовали, а людей, готовых пакостить советской власти, хватало и без всяких подсказок из будущего — я сам недавно сталкивался с настоящими заговорами, зная их цену. Настораживало другое: всё происходящее на глазах превращалось в безжалостный маховик масштабной кампании. Ни один оратор не назвал положение контролируемым, никто не сказал, что виновные найдены и можно спокойно работать дальше. Подобный доклад сочли бы не свидетельством порядка, а распиской в политической слепоте. Теперь от каждого нового выступающего зал ждал новых рекордов по