Пламенев. Книга 14 - Сергей Витальевич Карелин

Однако в момент столкновения я понял одну вещь: стальная стрела была полой внутри. Оно и понятно: металла было бы слишком много, чтобы прятать его на теле, если бы это бревно было сплошным.

И хотя сам металл полностью принадлежал крупному, пространство внутри него — нет. Собрав за раз столько Духа, сколько мог, я рванулся прямо к вонзившейся в землю в нескольких десятках метров стреле и, когда оказался достаточно близко, взорвал пламя внутри нее.

Сталь разметало по сторонам. Несколько осколков попали в меня, но так как это была, по сути, просто шрапнель, доспех она не пробила. А собирать все эти ошметки крупному предстояло некоторое время.

И я уже обрадовался, рванул вверх, снова в атаку, но тут тощий присоединился к товарищу, вытирая рот ладонью, и они встали плечом к плечу. Он сказал крупному одно слово, которого я не разобрал. Не имя и не команду, что-то короткое и, судя по тому, как тот на него взглянул, очень важное.

Восприятие показало мне, как Эфир у обоих потек к рукам, а что они собираются с ним делать, я уже не знал. Вообще ничего подобного никогда не видел.

На Смоленске перевидал многое из того, что умеют Сферы. Но здесь был другой мир, более высокого порядка, и техники местных Сфер вполне могли быть куда более продвинутыми.

Узнать это предстояло на себе. Самым неприятным образом.

Вспышка. Тощий выплеснул Эфир во все стороны разом, белым и без единого звука, и у меня погасло все, что могло погаснуть. Огонь под ногами дрогнул, восприятие ослепло. На две или три секунды я потерял Дух, став, по сути, почти обычным человеком, только подвешенным очень высоко над лесом и с очень мощным телом.

Странным было даже не то, что стало пусто. Ветер в ушах никуда не делся, холод на порезах тоже, я все так же отчетливо видел парочку. А вот главного чувства не стало, и я, кажется, только теперь понял, до какой степени привык на него полагаться.

Столп я нашел сразу, он был на месте, Дух в нем тоже. Но между ним и миром на эти секунды встало что-то плотное и белое, и сквозь эту белизну не проходило ничего — ни туда, ни обратно.

Я начал падать. Огонь под ногами горел тускло и урывками. Тело Практика само по себе весит немало, а доспех с секирой добавляли к нему столько, что падал я очень быстро.

Понимал, что уже через пару секунд все вернется. Но две секунды в таком бою означали окно для сотни ударов. Так и произошло. Сверху на меня рухнула полоса стали крупного, прошитая изнутри серебром тощего — одним куском, длиной с телегу и шире моих плеч.

Видел я ее только глазами, и глаза сообщили мне одно: увернуться не успею. Тело слишком тяжелое, огонь слишком слабый, а до полосы оставалось меньше, чем нужно даже на вдох.

Вот так, значит…

Кроны подо мной раздались, и это я услышал раньше, чем что-либо понял. Между мной и полосой прошло черное. Вирр выскочил из леса на жгутах пламени, под самый удар.

Я его не звал. Связи не было с той минуты, как он ушел под кроны. Все это время он, выходит, шел к нам низом, скрываясь в том числе и от меня, чтобы я не отправил его обратно.

Крупный заметил его раньше меня, я прочел это по его лицу. Но полоса уже шла, и остановить ее он вряд ли мог — слишком много в ней было энергии.

И вот, спустя бесконечно долгий миг, полоса вошла Вирру под ребра и вышла с другой стороны, потеряв импульс и сместившись с траектории, в итоге промелькнув мимо меня.

Пламя под лапами Вирра погасло, он сложился в воздухе, огромный, тяжелый.

Агата сорвалась с него, но не вниз. Вверх, одним прыжком, крупному прямо в лицо. Как ей удалось это с середины падения, я не разобрал, и смотреть на нее мне было некогда.

Вирр падал сквозь кроны и ломал их. Треск шел снизу долго, ствол за стволом, а потом ударило о землю так, что вздрогнул воздух.

По связи пришла боль, огромная и пугающая, и я принял ее целиком, потому что отпускать было нельзя. Но она не гасла. Значит, жив.

Огонь под ногами наконец выровнялся. Я поднялся на пару метров, обратно на их высоту, и восприятие вернулось вместе с высотой. Лес внизу оно показало сразу, а в лесу черное пятно, которое еще шевелилось.

Связка обошлась им обоим очень дорого, это я почувствовал сразу, едва снова смог чувствовать. Эфир у крупного осел, у раненого тощего его почти не осталось.

Вот чем оборачивался их коронный удар. Двое сводят Эфир в одно, и после этого у них не остается ничего. Опасно это, если разобраться, только в том случае, когда противник такой удар переживет.

И это был как раз тот случай.

Агата перебралась крупному на спину, со всей своей огромной физической мощью обхватив его руками и ногами. Когти ее впились ему в плечи, в том числе в обожженное, зубы вцепились в горло, и если бы он вовремя не подставил под них металлическую пластину, сейчас уже был бы мертв.

— Слезь!

Он ударил назад локтем, окутанным сталью, и оторвал ее от одного плеча, но за второе она удержалась.

Второй удар он нанес затылком, тоже покрытым металлом, ей в лицо, и что-то хрустнуло. Кровь у нее пошла носом, темная, почти черная в ночи, и закапала ему на серебряный ворот.

Когти вошли ему в куртку глубже, серебряное шитье на плече потемнело.

«Держу», — передала Агата по нити.

— Держи.

Я пошел на тощего, раненого и пустого. Он поднял руку, от катушки ко мне потянулась нить — одна и тонкая. Эфира в ней не хватило бы уже даже на порез.

— Не по… дходи!

Кровь на губах мешала ему говорить.

Алое пламя поднялось на ладони само, за один вдох. И я вложил его в упор, в ту рану, куда до того входил Единый.

Он умер сразу и без крика, Эфир вокруг него разошелся. Катушка на поясе раскрутилась в падении, серебро