Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Сажусь рядом на ступеньку. Мясо холодное, жирное, пахнет луком, и я вгрызаюсь в него раньше, чем успеваю ответить. Горан ждёт, пока я проглочу первый кусок.

— Грач как?

— Живой, — говорю с набитым ртом. — Стрела в бедро, в ту самую ногу. Кира вычистила. На заимке сидит, в лесу, с Ломом. Там же Корш, у него живот пробит, лежит. Ушак, это младший из диких, он камни у Дёмы сорвал. И ещё один, Тур. Связанный.

Дальше рассказываю по порядку, как всё было: и про Корша у реки, про девок, и про историю Грача. Её, как оказалось, Горан уже знал. Тот в конце трёт лицо ладонями, долго, будто умывается без воды.

— Этот, связанный, — говорит он наконец, — не тот ли, что крыши палил?

— Не знаю. Корш знает.

— Ну, узнаем, — говорит Горан. — Привезёте — всей деревней спросим. — Он поднимается, отряхивает колени. — Дочь Завида вытащили, то дело доброе. Вон Радим приехал, не чаял уж живой её увидеть. А Завид у них плох совсем.

— Знаю. Он мне у двора уже сказал.

Горан кивает.

— Доедай, — говорит он. — Потом к заводу сходи, коли сила есть.

Уходит, не оглядываясь.

* * *

Доесть я не успеваю: из халупы выходит дед. Идёт ко мне, не держась ни за плетень, ни за стену, только выставив перед собой ладонь.

— Пойдём-ка, — говорит он. — Покажу тебе кой-чего. Не всё ж тебе одному чудеса делать.

Берёт меня за руку, выше повязки, и ведёт к новой избе. Ведёт он, а не я.

— Дед, ты как ходишь-то? — спрашиваю. — Видишь, что ли?

— Вижу не всё, — говорит он. — Тени вижу. Пока свет утренний, немного вижу, а к обеду почти ничего. Да тут дорога-то привычная, я ж каждый день хожу. Где помню, где шаги посчитал.

Внутри пахнет свежим деревом и глиной, ещё сырой. Солнце ещё низко, стоит против двери и бьёт в проём[C7] почти вдоль пола. В середине нижнего яруса стоит печь. Большая, до потолочных балок, широкая, из тёмной заводской плитки, шов в шов.

Кладка холодная. Заглядываю в устье: на своде уже лёг тонкий слой копоти.

— Топили, что ли, уже? — спрашиваю.

— Не, то не топка, — говорит дед. — Прогрели легонько, пока трубу клали, глядели, как тянет. Топить-то нельзя, пока не просохла. Ждём вот.

У печи стоит Кузьма. Мнётся, вытирает руки о штаны, хотя они чистые.

— Вот она, родимая, — говорит дед. — Гляди.

Он подводит меня к боковой стенке и кладёт мою ладонь на кладку.

— Вот тут шов пощупай, — говорит он. — Ровный, а?

Шов ровный. Веду пальцами от угла к углу. Плитка к плитке, шов в полпальца, нигде не толще, нигде не вылезает край.

— Ровный, — говорю.

— Я видел. — Дед поворачивает лицо к двери, к солнцу, щурится. — С утра вижу. Когда солнце сбоку, от каждого края тень. Где тени нет — там ровно. А днём уже руками. — Он хлопает ладонью по печи. — Кузьма клал. Я проверял.

Кузьма кашляет.

— Проверял он, как же, — говорит Кузьма. — Два раза за мной перекладывал, всю душу вынул. Слепой, а видит лучше зрячего.

Стою у печи с ладонью на кладке и не убираю руку. Плитка гладкая, прохладная. Слова у меня есть, но ни одно не годится, поэтому молчу. Дед нащупывает моё плечо и сжимает его.

— Ну, внучок, — говорит он. — Принимай работу. Печь добрая, на оба поверха хватит, ещё и на лежанке погреемся.

Лестница у стены новая, крутая, ступени из толстого тёса, ещё не затоптанные, светлые. Перила липкие: из дерева проступает смола и тянется за ладонью. Поднимаюсь, и с каждой ступенькой запах смолы гуще, будто лезу в сосновую крону.

Наверху светло. Пол из широких досок, ровных, одна к одной. Это тёсовские доски, из тех первых двух телег, что мы привезли в начале лета, их ни с какими не спутаешь. Две перегородки делят ярус на три горницы. В каждой по окну на улицу, пока без ставен и без пузыря, просто прорубленный проём, и солнце лежит в каждом квадратом на полу. В углах ещё не выметена стружка, завитками, как у деда на коленях, когда он резал ложки.

Через среднюю горницу снизу вверх проходит труба, широкая, из той же плитки. Трогаю её ладонью. Холодная, но зимой вся средняя горница будет греться от этой стены. К трубе прилажена малая печь, низкая, из той же плитки, со своей топкой. Это дед придумал: летом топить маленькую, верхнюю, а не большую, чтобы греть только верхний этаж.

Хожу из горницы в горницу и считаю, как привык считать. Средняя, у трубы, — деду, ему теплее всего нужно. Крайняя, к лесу, — Кире с Зориком, там тише. Другая крайняя, к колодцу, — Ждану, и Силану с Лукой и Яном, если пойдут, им вместе веселее. Выходит, всех рассадил. Потом останавливаюсь посреди средней горницы и понимаю, что себя не посчитал.

Место для себя я в этом мире ещё ни разу не выбирал. Спал там, где можно было лечь: на лавке, на соломе, под лапником, у сосны. А тут стены, и окно, и пол деревянный, по которому ходить босиком приятно.

Встаю к окну средней горницы. Отсюда видно всю улицу до колодца, крыши, дымы над ними, погорелые дворы в конце, где торчат новые жерди, и поле, и лес за полем, тёмный понизу. Солнце греет лицо.

Снизу кашляет дед.

— Ну что там? — кричит он.

— Хорошо, дед, — говорю. — Хорошо тут жить всем будет.

* * *

К заводу я иду, когда солнце уже высоко.

У камня стоит лавка, и рядом с ней две горки глины. Одна старая, сухая, в трещинах сверху. Вторая свежая, влажная, накиданная, видно, вчера. Ждан идёт за мной следом и, когда я смотрю на вторую горку, говорит:

— Каждый день кидал. Вдруг вернёшься, а глины нет.

Сажусь спиной к камню, кладу