Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

'Завод формовочный. Допуск: бригадир.

Состояние узла: исправен, готов к работе.

Режим: ожидание, запуск оператором.

Вентиляция: 65%. Воздуховоды № 1, № 2 — очищены. Воздуховод № 3 — не начато.

Радиаторы охлаждения: малая эффективность.

Заземление: контакт восстановлен частично.

Формовочная линия: основная — частичная расчистка, резервная — не задействована.

Питание: нехватка. Для непрерывной работы: повысить приток до 30 кВт'.

Полторы недели ничего не изменили. Завод стоит ровно на том, на чём я его оставил: два воздуховода из трёх, одна линия наполовину расчищена, и тока в шине только на разовый пуск. Внутрь не иду, сразу толкаю пуск.

Земля вздрагивает не сразу. Потом гул поднимается из глубины, ровный, тот самый, похожий на старый мотор. Горка глины у лотка оседает. Из торца одна за другой выходят плитки, тёплые, тёмные от обжига. Ждан считает вслух, не удерживаясь. Десять.

Гул спадает, махина сбрасывает ход и встаёт сама.

«Режим: остановка во избежание повреждения. Перегрев узлов: ранний. Непрерывный режим недоступен — допустимы только разовые пуски».

Горан стоит наверху, у края карьера. Когда пошла первая плитка, он пришёл, я слышал его шаги. Он спускается, поднимает верхнюю плитку, держит её в ладони, как держал ту первую, весной, и вытирает лоб рукавом.

— Ярка, — говорит он, — что надо, чтоб завод каждый день работал? Не только когда ты тут.

— Дядька Горан, камни надо все очистить, — говорю. — И дальний круг тоже. Сначала у нашей деревни, потом у Тёсова. Камни эти не только лес держат. Они ж завод и питают.

Горан смотрит на плитку у себя в ладони, потом на лес за карьером.

— Как наших вернём, — говорит он, — мужиков соберу. Всей деревней накинемся, значит. Сам пойду чистить.

* * *

Собираемся у Горана под навесом после полудня. Горан, я, Кира, Радим. Силан на своём чурбаке у стены, самострел поперёк колен. Ярина стоит в стороне, у столба, и на брата не смотрит.

Радим говорит первым, стоя.

— Отец не встаёт. Рана гниёт, жар каждую ночь. Наша травница держит, да сама говорит, что не удержит долго. — Он смотрит на Киру. — Поедешь? Заплатим. Досок сколько скажешь.

— Сын у меня еле живой, — говорит Кира.

— Вижу я. Да отец-то тоже…

— И там, в лесу, — продолжает Кира, уже не ему, а Горану, — лежат. Я обещала вернуться. С Зориком.

Горан поворачивается ко мне.

— Сколько туда ходу?

— Мы втроём два дня шли. Налегке. С носилками обратно — больше.

— Дорогу кто знает?

— Кира, — говорю. — И Лом, но Лом там.

Молчим. Силан трёт больное колено.

Всё упирается в неё. Корш, Грач, Завид, Зорик, и все тянут к себе одну пару рук, а их у неё две. Зорика можно везти, если на телеге, если не трясти. Лечить его Кира может где угодно, лишь бы камень был при ней полный. А на заимке сейчас нужны ноги, и носилки, и восстанавливающий амулет.

— Кира едет в Тёсово, — говорю. — С Зориком, на телеге. Лечит там Завида и Зорика не бросает. Ярине всё равно домой.

Ярина у столба не шевелится.

— А лес? — спрашивает Горан.

— В лес иду я. Амулет я с собой возьму, я тоже им пользоваться могу. Не как Кира, не лечит он так. Но выздоравливать помогает. Этого должно хватить, если только никому там хуже не стало.

Горан смотрит на меня дольше, чем нужно, но не спрашивает.

— Один, что ли, пойдёшь?

— Не один.

— Я с тобой, — говорит Ждан. Он стоит у плетня, я его не заметил. — Я далеко в лес ходить могу. Руки сильные. Помогу.

Кира смотрит на него, потом на меня. Ничего не говорит.

— Луку возьми, — говорит Силан со своего чурбака. — Пацаны у меня каждый день по три круга вокруг деревни бегают, потом с копьями в строй ставлю. Сильнее стали. Лука особенно.

Горан смотрит на плетень, туда, откуда слышно, как Дарин гремит вёдрами у бочки.

— Дарин, — зовёт он, не повышая голоса.

Дарин подходит, мокрый по локоть.

— С Яркой в лес пойдёшь, — говорит Горан. — Грача вывести. Корша на носилках. — Молчит. — И я пойду. Дело общее. Силан с Прохором за деревней глянут, полив организуют.

Дарин смотрит на отца. Кивает.

— Когда?

— С рассветом, — говорю.

— Дорогу-то как найдёте? — спрашивает Радим.

— Найдут, — отвечает Кира, не глядя на него. — Я им покажу, как идти.

* * *

К вечеру двор у новой избы становится похож на стоянку перед дальней дорогой.

Ждан сидит на нижней ступеньке крыльца, обтёсывает ножом конец жерди и потом суёт острие в костерок, разведённый тут же, в ямке. Держит, пока дерево не почернеет, вынимает, трёт о камень, суёт снова. Так Силан учил: обожжённое острие твёрже и не лохматится. Рядом у стены стоят ещё две жерди, уже готовые, для Луки и Дарина.

Дарин с Лукой притаскивают две длинные ровные жерди и скатанную рогожу. Раскладывают на траве, прикидывают по длине, Лука ложится между жердями на спину, проверить, поместится ли взрослый мужик. Поместится, если ноги поджать. Дарин смеётся, Лука краснеет и встаёт.

— Далеко там? — спрашивает Лука, отряхиваясь.

— Два дня, — говорю. — Налегке. Обратно дольше.

Он кивает и больше не спрашивает. Жердь, которую ему принёс Ждан, берёт в руки, взвешивает, ставит острием вверх.

Кира на лавке у халупы разбирает травы. Раскладывает на тряпице кучками: что взять в Тёсово, что оставить деду, что нам в лес. Нюхает, растирает лист между пальцами, откладывает. Раз она поднимает голову и смотрит на Ждана с его жердью над огнём и долго не опускает глаз.

Радим у своей телеги перебирает упряжь, подтягивает ремни, осматривает колесо, стучит по ободу. Ярина сидит на бревне у плетня, с другой стороны двора, и смотрит на свои руки. Один раз Радим идёт мимо неё с ведром, поить лошадь. Ярина поднимается навстречу, открывает рот. Радим проходит, не замедлив шага. Ярина садится обратно.

Под самый закат приходит Марта с узелком. Ставит его Ждану на ступеньку.

— Хлеб, — говорит она. — Два каравая,