Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

* * *

Из леса вышли пятеро. Первым шёл Дёма, согнувшись под мешком, и от левого уха у него осталась только верхняя половина, рваная, с чёрной каймой. За ним чужой мужик, серый лицом, с перевязанным плечом, и чужая девка волокли под руки третьего, Кулака. Голова у Кулака болталась, ноги волочились по траве. Последней шла вторая девка, опираясь на палку. Левую ногу она держала на весу и ставила только на пятку.

Дёма дошёл до середины поляны, до столба, и сбросил мешок с плеча на землю. Мешок упал тяжело, мягко, и из прорехи в углу посыпалось на траву белое.

Стойбище замерло. Потом какая-то женщина вскрикнула, негромко, и побежала к мешку. За ней другая. Через миг вокруг Дёмы стояли все, кто был на поляне. Мальчишки бросили свои ветки и забыли про мух. Старуха, которая выбирала листья из черники, встала на колени у мешка, зачерпнула просыпанное с травы горстью и поднесла к губам. Лизнула. Лицо у неё сморщилось, и она засмеялась, беззубо, тонко.

— Соль, — сказала она. — Соль, бабы.

Мужики хлопали Дёму по плечам, по спине, кто-то сунул ему в руки бурдюк с водой. Дёма пил и не говорил ни слова. Потом расправил плечи и посмотрел поверх голов, ясно и уверенно. Никто пока не спрашивал, где остальные.

Потом начали считать. Сначала молча, глазами. Уходили вчетвером: Корш, Дёма, Тур и мальчишка Ушак. Вернулся один Дёма. С ним пришли чужие: двое пришлых мужиков, каких тут никто не знал, и две девки. Все четверо были серые, с запавшими глазами, и у одной девки из носа сочилась кровь, она вытирала её рукавом и не замечала. Лес здесь давил на чужих. Ни Корша, ни Тура, ни мальчишки. И Сиверовой дочери тоже не было.

Осока пробралась сквозь толпу. Скребок так и остался у неё в руке. Она посмотрела на Дёму, на пришлого с перевязанным плечом, на Кулака, которого уже опускали на траву, потом снова на Дёму.

— Ушак где?

Дёма вытер рот тыльной стороной руки.

— Нет у тебя сына, — сказал он громко, так, чтобы слышали все. — К деревенским ушёл. Я бабам цацки нёс, так он у меня эти цацки сорвал да сбежал, паскуда.

Стало тихо. Осока стояла и смотрела на него. Лицо у неё не изменилось. Потом она повернулась и пошла через поляну к пещере, не быстро и не медленно, и скребок держала в руке так же, как держала, когда шла сюда.

За пологом, в женском углу, она снова села к своей раме со шкурой и стала скоблить. Соседка, Ива, сидела рядом с малым у груди и смотрела на неё.

— Может, и не зря ушёл, — сказала Осока, не поднимая глаз от шкуры.

Ива поправила малого у груди.

— Куда там не зря, — сказала она. — У деревенских хуже. Сивер говорит, они зимой мёрзнут. В снегу живут, в норах, как звери. А у нас хоть пещера тёплая.

Осока ничего не ответила. Скребок ходил по шкуре сверху вниз, ровно, и под ним завивалась серая мездра.

* * *

Пленниц посадили у огня в женском углу и дали им по миске грибной похлёбки. Настёна съела свою сразу, обжигаясь. Дуня не ела. Она сидела, вытянув перед собой левую ногу, и смотрела на неё.

От ноги пахло. Тряпки, которыми её перевязали ещё там, на опушке у деревенских, почернели и присохли, а из-под них на щиколотку поднималась тугая, лоснящаяся краснота. Бабы, которые проходили мимо, морщились и отворачивались.

Потом пришла старуха. Маленькая, сгорбленная, с белыми волосами, заплетёнными в две тонкие косички, и с руками тёмными, в пятнах, как кора. Она присела перед Дуней, взялась за ногу и стала отдирать тряпки, по одной, сухими, без воды. Дуня закричала. Старуха не остановилась. Под тряпками открылись пальцы: три крайних были чёрные, сморщенные, а между ними и по подъёму стопы стояла жёлтая гниль.

Старуха понюхала, поцокала языком и что-то сказала через плечо. Две бабы подошли и сели на Дуню, одна на плечи, другая на здоровую ногу. Третья принесла из огня железный прут, тонкий, раскалённый на конце докрасна.

Старуха достала нож.

Дуня кричала так, что в глубине пещеры проснулся и заплакал чей-то ребёнок. Никто не обернулся. Женщины у своих огней продолжали кто шить, кто толочь, кто кормить. Настёна сидела, зажав уши ладонями, и смотрела в миску. Старуха работала быстро, не глядя на Дуню, только на ногу. Резала, давила, резала снова. Отбрасывала отрезанное в огонь, и оно шипело. Потом взяла прут и прижгла. Запахло палёным мясом. Дуня выгнулась под бабами, и крик оборвался. Голова у неё откинулась набок, глаза закатились.

Когда всё кончилось, вместо ступни у неё осталась нога почти без пальцев, с чёрной обожжённой коркой по краю. Старуха намазала её бобровым жиром из плошки, замотала чистой шкуркой, мехом внутрь, и встала, опираясь рукой о колено. Бабы потянулись было поднять Дуню, уложить.

— Пусть лежит, — сказала старуха. — Не трогайте. Пока без памяти, пусть так, ей же легче. — Она вытерла нож о подол. — Два дня пусть не ходит. Руками работать может, а ногу не трогать.

И ушла к себе, не взглянув ни на Дуню, ни на Настёну.

* * *

К вечеру жара спала, от ручья потянуло сыростью, и над рыбой на жердях закружилась мошкара. Дёму позвали к Сиверу.

Старик слушал долго, не перебивая. Дёма рассказывал всё, как было, и про дорогу, и про деревню, и про то, как Корш встал между ним и девкой, и как его пришлось оглушить, и как потом, у гряды, тот же Корш вывел на них деревенских. Про бой, про мальчишку, который сорвал с него цацки и уполз в папоротник. Про пришлых сказал, что подобрали их ещё по дороге туда, беглых из деревни, которую лес съел по весне.

— Этих двоих куда? — спросил Сивер.

— Гнус крепкий, — сказал Дёма. — Лес держит, хоть и тяжело ему. Выходится. А Кулак… — Он не договорил.

Про Тура сказал коротко:

— Сам виноват. Полез, куда не звали. Остался у гряды.

Сивер повернул оберег в пальцах.

— Дочь как?

— Худая, — сказал Дёма. — Злая. Да живёт там сытно. — Он помолчал. — Ты бы видел, как они там живут, Сивер. Плиты какие-то таскают, гладкие, одна в одну. Дом ставят новый, большой, пол и