Юрист с Рублёвки. Том 5 - Дмитрий Лим

— А данные по номерам от знакомого Фролова? — спросила Вера.

— В сводку даём только реальные входящие и ходатайствуем о законных запросах к операторам, — ответил я. — Пробивку частника выдавать за доказанный факт нельзя, максимум упомянем как наводку, требующую официальной проверки. Все оригиналы документов остаются здесь, в сейфе. В полицию везу заверенные копии, распечатки и видео на флешке с подробной описью.

Я сел за компьютер и набрал текст сводного заявления. Проверил опись: приложения под номерами, каждый лист учтён. Распечатал в двух экземплярах, сшил и расписался.

В начале четвёртого на телефон упало сообщение от Фролова: «Камера установлена, доступ согласован со старшим по дому, линия в сети». Следом пришёл тестовый снимок: чёткий сектор обзора перед дверью подъезда на Полянке, угол крыльца, тротуар. Никаких чужих окон.

— Фролов закончил, — сказал я, показав экран Вере.

— Отлично, — выдохнула она.

Я надел пальто и взял папку.

— Еду в отдел. Адрес и маршрут такси скинул тебе в чат, отслеживай поездку. Туда двадцать минут, там около получаса на дежурную часть. Если задержусь больше часа — набери. Сами пока оставайтесь в офисе.

— Будь осторожен, Лёш, — сказала Вера.

Я вышел на улицу, сел в ожидавшую машину и через двадцать минут входил в вестибюль отдела полиции.

Знакомый запах казённых коридоров — бумажная пыль, старая краска и табак. За толстым стеклом дежурной части сидел майор с усталым лицом.

— Слушаю вас, — бросил он, не поднимая глаз.

— Заявление о преступлении, — сказал я, пододвигая в лоток два экземпляра сводного обращения и папку с приложениями. — Изложены факты угроз свидетелям и сотрудникам практики, попытки шантажа и принуждения к отказу от судебных требований. Полная опись приложений на втором листе. Видеоматериалы на флешке.

Майор поднял взгляд, оценил строгий костюм, аккуратную прошивку документов и толщину папки. Придвинул бумаги к себе.

Следующие пятнадцать минут прошли под монотонный шелест страниц. Он пересчитал каждый лист, сверил номера приложений по описи, запечатал флешку в конверт и подколол к заявлению. Затем открыл книгу учёта сообщений о происшествиях.

Металлический штамп с глухим стуком опустился на второй экземпляр описи. Майор заполнил отрывной талон-уведомление с номером КУСП, текущей датой и подписью.

— Заявление принято, — сухо сказал он, передавая талон и мой экземпляр со штампом. — Материал пойдёт руководству на роспись, потом участковым или следователю для проверки. Никто вам с порога уголовное дело не обещает, гражданин Смирнов. Все факты и ваши версии предстоит проверить.

— Я понимаю, — спокойно ответил я. — Проверяйте.

Я убрал проштампованный экземпляр и талон во внутренний карман пальто.

Вышел на крыльцо. На улице пахнуло промозглым ветром. Я достал телефон, набрал Веру и услышал её мгновенный отклик:

— Лёш?

— Всё принято, Вер, — сказал я, глядя на ступени отдела. — Талон на руках, номер КУСП зафиксирован. Теперь это не наши записи в блокноте. Теперь это проверка.

Прошло пять дней с тех пор, как я отвёз в отдел полиции сводное заявление, и прошли они на удивление странно и тихо. Ни звонков от Кравченко, ни визитов Карины, ни Дениса у подъезда Полины. Даже Костров, вздрагивавший от каждого незнакомого номера, сообщил, что за эти дни его никто не беспокоил. Тихо было и у Тихонова. И у Когана тоже: на наше письмо о Васильеве он так и не ответил — ни через сутки, ни через пять. Молчание тоже ответ, и копию письма с датой отправки я подшил к документам Полины. Я не знал, хорошо это или плохо, но склонялся к плохому: когда такие люди затихают, они не сдаются, они перегруппировываются.

В офисе, когда мы с Верой поднялись, уже пахло кофе. Нина протянула мне кружку и сказала, что Катя в переговорной сверяет приложения к иску по клинике и к одиннадцати всё разложит. Я поблагодарил и прошёл в кабинет. Вера уже сидела за своим приставным, включив ноутбук; я сел напротив. Несколько минут мы работали молча — я просматривал почту, она расписание заседаний. Обычное понедельничное утро практики, в которое уже вошёл новый распорядок безопасности: выезды вдвоём, вечером только вместе, телефон на запись при любом звонке с незнакомого номера. Эти правила мы соблюдали без напоминаний, как чистку зубов.

Нина заглянула в кабинет и сказала, что с утренней почтой пришло письмо — от Соколова, Андрея Викторовича. Я поднял голову:

— От Соколова или от Кравченко?

— Отправитель Соколов, — ответила Нина. — Но на бланке фирмы Кравченко.

Я попросил принести.

Вскрыв конверт, я нашёл внутри короткое письмо на плотной бумаге, с печатью и подписью. Кравченко, через Соколова, просил о новой встрече — той самой, от которой он уклонился в прошлый вторник. Формулировки были вежливыми, почти просительными: «снять напряжение», «обсудить дальнейшие отношения», «взаимоприемлемое решение». Я прочитал два раза и положил письмо на край стола, потом протянул его Вере.

Она прочла, отложила и спросила, что я думаю. Я ответил, что, по-моему, Кравченко понял: мы подали заявление, и теперь ему нужно поговорить — не на его условиях, а на наших.

— Отвечаем?

— Нет, — сказал я. — Пока нет. Пусть ждёт.

Я убрал письмо в ящик стола. И вот тут всё и началось.

Телефон на моём столе завибрировал. Звонил незнакомый номер, московский. Я глянул на Веру — она кивнула. Я включил запись разговора и нажал приём.

— Смирнов.

— Алексей Дмитриевич. Это Бесчастнов.

Я чуть не поперхнулся кофе. Бесчастнов, Сергей Константинович — тот самый, который требовал с моего клиента двадцать миллионов, чьи люди ломились в мой офис и который две недели назад сидел в моей переговорной под камерой, требовал отойти от клиники и завуалированно угрожал мне и моим людям.

Сейчас же, даже тон у него был другой! С какой-то странной, почти виноватой интонацией, которой у Бесчастнова раньше не было.

Я ровно ответил, что слушаю его. Он заговорил без предисловий, мол, та встреча две недели назад была пустой, он проверял меня, а теперь знает, что я не отступлю, и знает, что ему пора говорить. Я молчал, и моё молчание прям-таки затянулось. Может, с минуту была тишина,