Юрист с Рублёвки. Том 5 - Дмитрий Лим

Вера попросила разрешения спросить и повернулась к Бесчастнову. Она спросила прямо:

— А может быть, вы пришли к нам, чтобы подсунуть ложный след? Особенно, вот этими вот словами, про хозяина, — она нахмурилась. — Чтобы у Лебедева появилось время, пока мы гоняемся за призраком.

— Это ложь!

— Вы понимаете, насколько ситуация бредовая? — не унималась Вера. — Сергей Константинович, всё это звучит…

— Я понимаю, как это звучит, — кивнул Бесчастнов. — Я не могу доказать, что говорю правду…

Вера посмотрела на меня, я на неё — мы поняли друг друга без слов.

Я повернулся к Бесчастнову и заговорил.

— Я не могу обещать вам ни защиты, ни гарантий, ни сказать вам, что «я вас прикрою».

— П… почему⁈

— Потому что это не моя работа. Я юрист, а не следователь и не охранник.

Наступила пауза, но небольшая…

— Понимаю.

— Тогда слушайте, — я улыбнулся, — как будет. Вы даёте письменные объяснения — от руки, сегодня, здесь, под камерой, с датой, подписью, расшифровкой, всё, что вы сейчас рассказали нам!

— Хорошо.

— И про Лебедева, и про хозяина, дачу там… и всё дословно, без прикрас. После эти объяснения пойдут в полицию — дополнением к моему сводному заявлению, к материалу, который там уже зарегистрирован.

Лицо Бесчастнова вытянулось.

— А защита? — спросил он.

— Защита — дело следствия: если они сочтут, что вам угрожают, они решат. Я в это лезть не буду. Вы должны понимать, что не всё в нашей с вами власти.

— Но… — начал он, и я оборвал.

— Никаких «но», это единственное, что я могу сделать.

Он молчал. Я понимал, что в данный момент он думал и взвешивал все за и против. И понимал, почему он пришёл: он был уверен, что я дам ему гарантию, мол, он под моей защитой и что я его не брошу.

Наконец он сказал:

— Хорошо. Я подпишу.

— Отлично, и последнее: дача под Истрой — адрес, как проехать, как выглядит, прямо сейчас, диктуйте.

— Зачем это вам⁈

— Это в объяснения, — сказал я. — И это для меня. Диктуйте.

Бесчастнов закрыл глаза, потом открыл и стал диктовать. Новорижское шоссе, семьдесят второй километр. Поворот сразу за заправкой, без указателя, потом ещё четыре километра по гравийке. КПП — кирпичный, с зелёной крышей. За КПП — сосны, дальше, дорога идёт через лес и упирается в ворота, кованые, чёрные, с двумя каменными шарами по бокам. За воротами — дом, двухэтажный, бревенчатый, с террасой, на террасе плетёные кресла. Беседка в глубине участка, у пруда. Хозяин сидел в беседке, там и говорил.

Я записывал, Вера тоже. Бесчастнов говорил без остановки, будто боялся, что если остановится, то уже не сможет начать снова. Когда он закончил, я положил ручку и попросил Нину через интерком принести в переговорную бумагу и ручку.

Через минуту она принесла, я положил перед Бесчастновым чистый лист и велел писать с самого начала и до конца, а я подойду через час и проверю.

Он взял ручку, посмотрел на лист, потом на меня:

— Алексей Дмитриевич…

— Пишите, Сергей Константинович, — ответил я. — Время идёт.

Он опустил голову и начал писать.

Я вышел в кабинет, Вера — за мной, прикрыла дверь и шёпотом спросила:

— Ну?

— Он реально боится, такое нельзя разыгрывать, — задумчиво ответил я. — Я уже видел такое раньше, в судах, в следственных изоляторах, это не игра.

— А хозяин? — спросила Вера. — Кто он вообще может быть⁈

— Понятия не имею, но первая зацепка у нас с тобой появилась. Думаю, Бесчастнов не соврал.

К семи вечера Бесчастнов написал шесть страниц мелким торопливым почерком, с помарками. Я прочитал от корки до корки: всё сходилось с тем, что он говорил. Лебедев — исполнитель. Хозяин — тот, кто решал. Громов — тот, кого «закрыли». Бесчастнов — ни при чём, узнал позже, испугался. Подпись, дата, расшифровка. Я отксерокопировал: оригинал в сейф, копию в папку к сводному заявлению. Адрес отдела, куда ушло наше сводное заявление, и телефон дежурной части я выписал ему на отдельный листок: о защите пусть просит там сам; он уходил с этим листком, и я видел, как он держит его крепко, будто за спасательный трос.

На пороге он обернулся.

— Алексей Дмитриевич.

— Да?

— Спасибо.

— Не за что, — ответил я. — Я вам ничего не обещал.

— Я знаю, — сказал он. — Но — спасибо.

Дверь за ним закрылась. Нина, оставшаяся после шести, пока посетитель сидел в переговорной, вышла из-за стойки и спросила:

— Ушёл?

— Ушёл.

— И как?

— Посмотрим, — ответил я. — Посмотрим.

Вечером мы с Верой были у меня дома. Я жарил картошку.

— Опять? — Вера заглянула мне через плечо. — В пятницу жарила я.

— В пятницу была твоя редакция. Сегодня — моя.

— И чем они отличаются?

— Подписью, — сказал я. — И вообще, жареная картошка — это не блюдо, а запасной выход. Есть всегда, готовится из чего угодно и не может пойти не так.

— Запомню, — сказала Вера и вернулась к столу.

Она пила чай и делала вид, что читает почту на телефоне, но я видел, что она не читает — она смотрела на меня. Я смотрел на сковородку: картошка шипела, пахла маслом и луком, обычный вечер, обычная кухня, обычная жизнь. Только я не мог перестать прокручивать в голове: хозяин, дача под Истрой, Громов.

Я помнил свою прошлую жизнь, знал, что меня убили и что за этим кто-то стоял. Подозревал, что в этом замешан Лебедев. Но дальше…

А теперь — дача под Истрой. КПП с зелёной крышей, кованые ворота, два каменных шара, беседка у пруда. И что-то цепляло в этом списке, что-то было знакомым — не «я там был», нет, не так, скорее «я об этом слышал», или видел, или мне говорили. Что-то мелькало на самом краю памяти, как тень за окном; я тянулся к этому — и оно исчезало.

Я стоял у плиты, переворачивал картошку и пытался вспомнить.

«КПП. Зелёная крыша. Шары. Беседка. Пруд».

Где-то я это уже слышал. Кто-то мне об этом говорил. Когда? Кому?

Лопатка замерла над сковородкой.

Семьдесят второй километр, Павловская Слобода, гравийка, сосны,