Диверсант. Том 4 - Дмитрий Лим
Тарасов дёрнул подбородком. Немецкого он не понимал ни слова, и это бесило его сильнее самой метки.
— Чего он там мурлычет?
— Говорит, что на тропе дозор. И что он это предвидел.
— Предвидел, — повторил Тарасов. — А сказать не догадался.
Я посмотрел вперёд. Тропа уходила в полумрак между стволами и через три-четыре сотни шагов должна была вывести к насыпи. Если на ней стоял дозор, нас там ждали. Прямой подход закрылся.
— Язэп. Другой ход к насыпи есть?
Он постоял, подумал, провёл ладонью по стволу, будто искал на нём подсказку.
— Есть водомерная канава. Идёт под откосом, вдоль ручья, и выходит ниже моста, к инспекционной лестнице. По ней раньше спускались к опорам, сваи проверять.
— Далеко?
— Шагов триста, может, четыреста. И часть пути по колено в воде.
— С насыпи её видно?
— Нет. Она под откосом, в ивняке. Но если спуститься вниз и полезть в кусты — найдут.
Звучало приемлемо. Слишком приемлемо, чтобы не спросить.
— Рот. Про канаву ты знал?
— Знал. — Он даже не потрудился сделать паузу. — Забыл сказать. Она выводит к инспекционной площадке под пролётом. Только в канаве может стоять решётка. Их местами ставили, чтобы скот не лазил.
— Какая решётка?
— Металлическая, в бетонных стенках у выхода.
Я оглянулся на Фрола. Старик стоял чуть позади, слушал и уже прикидывал: железо, болты, лом.
— Снимешь без взрыва?
— Болты — сниму, — ответил он, не задумываясь. — Если крепления старые. Новые — будет тяжко.
— Не новые, — вставил Язэп. — Я их видел. Ржавые они там.
Решение я принял за минуту.
Я повернулся к человеку Лещёва.
— Илья. Лещёв велел тебе не лезть дальше нижней тропы без моего приказа. Вот мой приказ: возвращайся. К мосту я тебя не потащу.
Он помялся. Посмотрел на Язэпа, потом на меня.
— А этот?
— Верну живым.
Я сказал это и тут же услышал, как оно прозвучало. Ещё одно обещание, которое зависело не от меня, а от семерых немцев, дороги и утренней машины. Я раздавал такие обещания уже вторые сутки подряд и до сих пор не научился делать это молча.
Илья кивнул и ушёл обратно по тропе, ни разу не обернувшись. Язэп проводил его взглядом — долгим, как смотрят вслед последнему человеку, который мог отсюда увести.
— Фрол. Ты и Язэп идёте к выходу канавы. Смотрите решётку, крепления и подходы. Не лезете, не шумите, возвращаетесь и докладываете.
Фрол передал Гринин автомат Сидорову и ушёл следом за Язэпом.
Мы отошли от тропы вглубь мелкого осинника и залегли. Сидорова я поставил на фланг, Тарасова оставил при Роте. Пленный сел на землю, привалился спиной к стволу и закрыл глаза. Тарасов сидел рядом и крутил нож между пальцами. Не угрожающе — привычно: руки без дела, голова без дела. Но Рот на нож поглядывал.
— Командир, — тихо сказал Тарасов. — Ты ему веришь?
— Нет. Я проверяю.
— Это одно и то же.
— Нет. Верить — это когда не готов к тому, что он соврал.
Тарасов помолчал, перевернул нож и всадил его в мох по самую рукоять. Больше не спрашивал.
Гринь сидел на корточках у соседней осины и молча перематывал тряпку на ступне. Размотал, вытряхнул из портянки хвою, намотал заново и затянул ремень. Привала он не просил.
Ждали двадцать минут. Потом кусты раздвинулись, и Фрол опустился рядом со мной. За ним показался Язэп.
— Выход есть, — зашептал Фрол. — Канава выходит прямо к площадке под пролётом. Решётка стоит, крепления ржавые. Сниму.
— Подход?
— С насыпи не видать, ивняк закрывает. Но на самой площадке чисто и открыто. Если кто выйдет из дома и спустится по лестнице — увидит сразу.
— От площадки до дома далеко?
— Шагов сто. Может, сто двадцать.
Фрол забрал у Сидорова Гринин автомат. Я поднялся.
— Пошли. Сначала смотрим сверху.
Подъём на откос был крутой, в мокром мху и корнях, и мы лезли по нему по одному, хватаясь за стволы. Гринь шёл первым, за ним Язэп, потом я. Тарасов тащил Рота, Сидоров и Фрол замыкали.
С гребня открывался вид на дорогу, на мост и на пост. Я лёг на живот, раздвинул можжевельник и посмотрел вниз.
Дом и сарай стояли там, где и обещал Рот. Каменная сторожка — одноэтажная, приземистая, с толстыми стенами и узкими окнами, с тяжёлой дверью в железной накладке. Дым из трубы: топят, значит, внутри люди. Слева бревенчатый караульный сарай под двускатной крышей. Телефонная будка у дороги, шагах в двадцати от крыльца. Подъездная дорога с юга, гравий, просматривается далеко.
Всё остальное на его схеме отсутствовало.
Под навесом между домом и сараем стоял грузовик — знакомого типа, серый «Опель-Блиц» под брезентовым тентом. Рядом мотоцикл с коляской. У шлагбаума, поперёк дороги, стоял пулемёт на треноге, MG-34, судя по силуэту, и при нём дежурный: сидел на ящике и курил. Вдоль насыпи, по обе стороны от моста, ходили дозорные. Две пары.
Лёгкой штабной машины, о которой говорил Рот, не было вовсе. Под навесом стоял не штабной автомобиль, а грузовик из комендатуры. Значит, либо Рот описывал мне вчерашний пост, либо легковушка уже ушла — и тогда кто-то успел уехать отсюда с докладом.
Я вытащил часы. Начало седьмого.
Срок прошёл. Грузовик стоял под навесом, а пленных всё ещё не увезли, и вот это мне не нравилось больше всего. Немцы не опаздывают из лени. Значит, либо ждут бумаг, либо ждут указаний, либо ждут нас.
Пленные сидели у стены сарая. Связанные: руки за спиной, ноги в щиколотках. Один привалился к брёвнам, второй полулежал. Над шлагбаумом ещё горел фонарь, но утро уже серело. Пленные оказались в глубокой тени навеса, и лиц я разобрать не мог. Но посадка первого — плечи, наклон головы, то, как он сутулился, втянув голову, — была знакомой.
— Гринь. Твой? Проверь.
Он подполз, вжался в землю и смотрел долго — может, минуту, может, две. Потом отполз назад и сел на корточки. Лицо у него было такое, будто ему только что вернули долг, который он уже похоронил.
— Слава, — сказал он тихо. — А рядом… рядом Алёха, командир.
В этот момент дверь дома открылась, и на крыльцо вышел человек. Невысокий, плотный, в полевой форме и пилотке. Он спустился, прошёл под навес и начал орать на дозорных, возвращавшихся с северного конца моста. Орал коротко, зло, и по тому, как те подобрались и как быстро один из них побежал к сараю, я понял, кто это. На посту так орёт только один человек. Обер-фельдфебель Вебер,