Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

— Вы не доверяете местным партийным организациям? — деланно удивился Эйхе.

Вопрос был поставлен ловко. Несколько человек повернулись ко мне.

— Вы шутите? Мы сейчас обсуждаем выявление врагов среди этих самых местных партийных организаций. С чего бы им доверять? Да и насчет самих органов НКВД я не был бы так уверен. Вы разве забыли дело Ягоды? Вы уверены, что тогда искоренили всех?

Зал зашумел. Кабаков недовольно отодвинул папку.

— Хорошо, вот вы, молодой товарищ из ЦК, против лимитов. Тогда как прикажете оценивать работу органов?

— По раскрытым делам.

— А раскрытое дело без количества бывает?

— Бывает. Один настоящий немецкий агент опаснее ста бывших кулаков, которых собрали ради отчёта.

Шум в зале усилился. Я продолжил, пока меня не перебили:

— Под прикрытием вот этих самых лимитов начнут хватать всех подряд. Признание станет простым способом выполнить план. Настоящие агенты утонут в этой куче, а заводы и армия останутся без людей.

— Выходит, арестовывать никого не надо? — бросил кто-то с заднего ряда.

— Товарищи, план на вредителей — это ненормально. А арестовывать — надо. И арестовывают, и выявляют.

До сих пор Сталин слушал молча, но теперь положил карандаш поперёк папки и поднял голову. Шум в зале моментально стих.

— Хорошо, — сказал он. — Цифры вам не нравятся. Что прэдлагаете вместо цифр?

— Во-первых прекратить замалчивать недостатки. На всех уровнях, в том числе в работе органов следствия. Если у нас где-то проблемы, это надо обсуждать. Именно так все и проявится. Во-вторых, контролировать органы. Если мы даем им чрезвычайные полномочия, надо установить над ними чрезвычайный контроль. Товарищ Киров назначен этим заниматься, но у него нет необходимого аппарата. Надо это исправить.

Вновь поднялся шум. Сталин поднял ладонь, призывая к тишине.

— Словами можно доказать и одно, и другое. Есть факты, что следствие уже подгоняло дело под заранее выбранную вэрсию?

— Законченного примера пока нет.

— Значит, пока у вас лишь предположение.

— Предположение о том, что произойдёт после принятия этого проекта.

— Вы прэдсказывать умеете, — отрезал Сталин. — Мы уже знаем. Но Центральному Комитету нужен факт.

Придвинув к себе проект, он резюмировал:

— Обсуждение отложить. На нэсколько дней. Товарищу Агранову доработать порядок учёта. Товарищу Брежневу — найти пример, о котором он говорит. Не найдёт — примем проект.

Агранов коротко кивнул. Я тоже. Теперь мне предстояло найти один абсолютно липовый эпизод среди тысяч страниц следственных дел. Причём такой, который Агранов не смог бы списать на мою доверчивость или изворотливость обвиняемого.

После заседания Серго Орджоникидзе догнал нас с Кировым в коридоре.

— Леонид, тебе невозможное признание нужно?

— Именно, Григорий Константинович. Желательно с приложением справки, что оно невозможное.

— Тогда спроси у Пятакова, как он в Норвегию летал.

Тут я остановился.

— Какую Норвегию?

— В декабре тридцать пятого года он находился в Берлине и теперь на допросах утверждает, будто оттуда на немецком самолёте слетал к Троцкому: утром вылетел, встретился, получил указания и вернулся.

— За один день?

— Кажется, с ночёвкой. Я читал эти протоколы и так и не понял, кто отпускал его с работы. Пятаков у меня заместителем был, а человек такого уровня не исчезает бесследно — совещания, звонки, встречи, охрана… Даже если он уехал в Германию официально, внутри поездки всё равно остаются документы.

— Он признал полёт?

— Подписал.

— Сам рассказал, или следователь подсказал?

Серго помрачнел.

— Вот это и спроси.

Киров посмотрел на часы.

— Встретиться с ним сегодня сможем?

— Если Агранов разрешит, — заметил Орджоникидзе.

— Агранов разрешит, — пообещал Сергей Миронович. — Только узнает об этом потом.

Во внутреннюю тюрьму НКВД мы приехали поздно вечером. Начальник тюрьмы, встретивший нас у лестницы, вытянулся перед Кировым. Начав сбивчиво объяснять порядок посещений и упомянув разрешение следственного отдела, он попросил подождать.

— Подождём в кабинете, — отрезал Киров. — Пятакова привести туда. Немедленно!

Нас провели в небольшую комнату с крашеными стенами, где на столе стояла лампа под зелёным колпаком, а рядом лежала стопка чистой бумаги. Окно закрывала металлическая решётка; от батареи шёл сухой жар, но по полу ощутимо тянуло холодом. Следователь, принёсший дело, сел у двери.

— Вы свободны, — сказал Киров.

— Сергей Миронович, при допросе обвиняемого должен присутствовать сотрудник…

— Это не допрос. Выйдите.

Следователь вопросительно посмотрел на начальника тюрьмы, но тот поспешно отвёл глаза, и они вышли.

Вскоре ввели Пятакова. Прежде я видел его лишь издали: высокий, худой, в круглых очках, и вид у него был такой будто он вечно куда-то спешил. Сейчас очков на нём не было, под левым глазом желтел сходящий синяк, а нижняя губа треснула. Теперь от былой стремительности не осталось и следа. Он двигался медленно, а когда ему предложили сесть, сперва опёрся ладонью о край стола и лишь потом тяжело опустился на стул.

Серго смотрел на него молча. Пятаков тоже заметил Орджоникидзе, но не поздоровался.

— Воды дать? — спросил Киров.

— Если можно.

Подойдя к двери, я попросил конвоира принести воды. Пятаков взял стакан обеими руками, вода плеснула через край. Теперь уже Киров открыл дверь и велел вызвать врача.

— Я могу отвечать и без доктора, — глухо сказал Пятаков.

— Так положено — казенно ответил я. — Георгий Леонидович, нас интересует ваша поездка в Норвегию. Остальных обвинений пока касаться не будем.

— Мне нечего добавить. Я всё изложил следствию.

— Поэтому вы сейчас расскажете ещё раз.

Прикрыв глаза и собираясь с мыслями, он монотонно рассказал, что в декабре тридцать пятого прибыл в Берлин по делам Наркомтяжпрома, где советник торгпредства Бухарцев познакомил его с неким Штирнером. Тот передал приглашение Троцкого. На следующее утро они встретились на аэродроме Темпельхоф и вылетели в Норвегию на специально предоставленном немецком самолёте.

Рассказ звучал на удивление заученно.

— Какой был самолёт? — спросил я.

— Немецкий.

— Это понятно. Одномоторный или двухмоторный?

Он задумался.

— Кажется, двухмоторный.

— Тип?

— Не знаю.

— Какой компании он принадлежал? Опознавательные знаки видели?

— Не обратил внимания.

— Кто пилотировал?

— Немецкий лётчик.

— Фамилия?

— Не знаю.

— Кроме лётчика, в экипаже кто-нибудь был?

Пятаков бросил взгляд на папку, лежавшую перед Кировым.

— Не помню.

— На каком основании вы прошли пограничный контроль?

— Штирнер всё устроил.

— Паспорт у вас был