Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
Я вернулся на исходную позицию, прошёлся вдоль канавы, обогнул кусты, посмотрел на этот пустырь и так, и этак. Прошёл тем же путём, что и бойцы, поразмыслил немного. В бою, конечно, так не сделаешь, но учения на то и учения, что мы все тут учимся воевать по-новому. Офицеры в том числе.
Поменяли порядок движения, условились о том, что делать, если потерял товарища из виду. Второй раз получился медленнее, но никто никого из виду не потерял, На третий раз Сенька опять зацепился за тот же плетень. Клеркер что-то неловко помечал в своей тетради, и солдаты даже забеспокоились, не выписывает ли он фамилии для будущих взысканий.
— Все взыскания мне получать, ежели дело не выгорит, — хохотнул я.
Солдаты тоже посмеялись, и с этого момента учение пошло гораздо веселее.
После занятий, взмокший, но довольный, я отпустил солдат отдыхать, а сам отправился к фон Беренсу. К нему у меня тоже имелось дело, и довольно срочное. Я рассказал ему о покупателях на бумаги вдовы и несостоявшемся визите.
Полковой аудитор внимательно меня выслушал и отложил перо.
— Пятьдесят рублей? За старые бумаги? — нахмурился он.
— Так точно. Я и сам удивился изрядно, — сказал я.
— Почему сразу мне не сообщили? — спросил фон Беренс.
— Виноват, забегался, — ответил я.
Рассказывать ему про ночные посиделки и работу над боевым уставом не хотелось, это всё равно не оправдание.
— Миронова согласна помочь? — спросил он.
— Продавать бумаги не хочет, там письма личные в том числе. От караула у дома отказалась, — сказал я.
— Караул и не требуется. Посадите двоих в доме напротив, меняйте, чтобы не примелькались, пусть тайком приглядывают. Только сперва ей объясните, чтобы не перепугалась, а то она наших больше, чем чужих, напугается, — сказал фон Беренс.
— А если к ней за бумагами опять придут? — спросил я.
— Узнать, кто придёт, проследить, — сказал аудитор. — Одно только предложение о покупке ещё не повод человека хватать. В случае опасности для дам, конечно, надо вмешаться.
Он побарабанил пальцами по столу.
— И не воображайте, будто у вас теперь две команды, Порфирий Петрович о ваших охотниках уже осведомлён. Митрофан и тот мальчишка должны оставаться под охраной, непрерывно, — добавил фон Беренс.
— Понял. А что с тем фельдъегерем, как его… Симоненко? Выяснили, откуда он ехал и кому пакет понадобился? — спросил я, чувствуя, что лезу немного не в своё дело.
Аудитор посмотрел на меня внимательно, порылся в бумагах на столе, достал из папки отдельный лист.
— Известно вот что. В расположение полка он подъехал перед сумерками, с западной стороны, часовой это подтверждает. В канцелярии задержался, обратно отправился уже под утро, с пакетом для главной квартиры, — монотонно зачитал фон Беренс. — Далее канцелярии его живым уже не видели. Точное время смерти не установлено.
— Что именно он вёз? — спросил я.
— Это вам знать не положено, — отрезал фон Беренс.
— А кто мог знать? — спросил я. — Так сказать, круг подозреваемых определить.
— Содержание знать могли те, кто составлял, переписывал и подписывал бумаги. Запечатанный пакет находился у дежурного адъютанта, он курьеру его и вручил, — сказал фон Беренс. — Все опрошены. Да только содержание знать это одно, а время отъезда знать — другое. Это узнать могли и денщик, и караульный, и кто угодно. Не нужно всех подряд в изменники записывать, господин прапорщик.
Пакет могли ждать заранее, раз уж заявились к нашему лагерю целой диверсионной группой.
— А насчёт покойного пруссака ничего нового нет? — спросил я.
— Если появится что-то, что вам следует знать, я сообщу, — сухо произнёс аудитор, и я понял, что дальнейшие расспросы бессмысленны.
Теперь стоило навестить Миронову и убедить её, что солдаты у дверей нужны ей, даже несмотря на соседские пересуды. Марья Андреевна моему приходу сперва обрадовалась, но когда узнала, зачем я пожаловал, улыбка пропала.
— Василий Петрович, я ведь уже говорила, — нахмурилась вдова. — Часовой у дверей мне не нужен.
— Часового и не будет, — сказал я. — Два человека на улице, вы их и не заметите. Прошу только вашего согласия.
— Согласия? На что? — из второй комнаты вылетела Софья Ильинична, словно я покусился на девичью честь.
Ей вкратце объяснили, в чём дело, и она вроде бы успокоилась.
— Все соседи будут гадать, что у нас случилось, — вздохнула тётушка.
— Если соседи их заметят, значит, я плохо подобрал исполнителей, — сказал я.
— Но я-то буду знать, кто они такие? — спросила вдова.
— Разумеется, Марья Андреевна. И как их позвать, я тоже объясню.
— Ладно… — вздохнула она. — Но прошу без нашего приглашения в дом никого не присылать.
На это я легко согласился. Хотелось сказать, что я всё улажу, что бояться нечего и всё будет хорошо, но после Ноймана в лазарете такие обещания казались откровенным враньём.
Меня вновь пригласили выпить чаю, и я не стал отказывать. Вот только к чаю вместо сладостей Марья Андреевна принесла тетради и стопку писем, перевязанных атласной лентой. Часть из них она отложила в сторону, часть протянула мне.
— Эти можете прочитать, здесь Михаил пишет о службе, — чуть покраснела она. — Остальные я показывать не стану.
— Как пожелаете, — улыбнулся я.
Я внимательно прочитал всё, вчитываясь в записи о служебных расходах, долгах, расчётах, адресах, и пропуская личные, интимные моменты венчанных мужа и жены. Даты везде были старые.
— А за последнюю кампанию? — спросил я.
— Их нет, — покачала головой вдова. — Та тетрадь пропала вместе с вещами, что были при нём. Эти оставались у меня, в сундуке.
Я задумчиво почесал бровь, разглядывая ровные чёрные строчки и чужой убористый почерк.
— Есть ещё отдельные листы, — спохватилась она. — Погодите.
Марья Андреевна выбрала нужные, отдала мне. Кое-где встречались фамилии поставщиков, суммы, пометки о недостаче или пересортице. Без объяснений покойного капитана чёрт ногу сломит в этих записях, но какая-то картина уже начинала складываться. Если бы не мой опыт расследований в прошлые зимы, я бы ничего и не понял, а так…
— Тот человек…