Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино

— Нет, Миш. Ей срочно понадобился колебательный контур в двадцать минут двенадцатого.

— Я серьезно.

— И я серьезно. Спи, радиолюбитель. Через пять часов вставать.

Утром нас с Мишей разбудила Кира, постучавшая в дверь с коротким возгласом:

— Подъем, народ, семь часов!

С трудом разлепив глаза, я понял, что гридинские радиопоиски дорого мне обошлись. Голова была чугунная, а тело требовало еще хотя бы полчасика сна. А лучше три.

Зато Гридин вскочил свежий, как огурец с грядки, и, до отвращения жизнерадостно напевая себе под нос, принялся заправлять койку.

— Миш, ну как так? — просипел я, нашаривая ногами кеды. — Ты спал меньше меня, а скачешь как кузнечик.

Он заправил одеяло, любовно поправил торчащий из-под койки угол ящика и воскликнул:

— Так день какой, Ром! Физика сегодня! Это тебе не сочинения писать!

И чего я спрашивал? С ним и так все было ясно. Физика физикой, а сиял он, сто пудов, не из-за грядущего экзамена. Вспомнив вчерашнее, я усмехнулся, но решил догадки свои придержать и парня не дразнить.

Вместо этого умылся ледяной водой и слегка размялся, после чего более-менее почувствовал себя человеком. Купить, что ли, у системы немного бодрости? Мысленно усмехнувшись, отмахнулся от этой мысли, а то скоро и шагу без нее ступить не смогу.

В коридоре у лестницы нас уже ждали девушки, и Аня Лемешко, увидев Гридина, просияла.

— Доброе утро, мальчики, — сказала Лена Пападаки и оглядела меня с головы до ног. — Ром, а ты чего такой помятый? Формулы зубрил?

— Вспоминал кое-чей колебательный контур, Лен, — ответил я.

Она рассмеялась, Аня с Мишкой почему-то покраснели, и мы всей толпой спустились во двор, а оттуда двинули к столовой.

А там… Там пахло так, что в моей чугунной голове моментально прояснилось. На раздаче давали блины! Да какие! Целые стопки ароматных, пузырчатых, с румяной каемкой по краю, а к ним подавали сметану, вишневое варенье и растопленное масло. Рядом дымился пышный омлет с ветчиной. А еще из большого блестящего бака разливали какао, и оно было настоящее, со сладкой молочной пенкой.

Я сразу взял двойную порцию всего, потому что после такой ночи организм хотел жрать. Первый блин, смазав вареньем, умял целиком, в один присест, а дальше заставил себя жевать нормально, смакуя каждый кусок. Готовили здесь как в хорошем ресторане моей прошлой жизни, только там я всегда сидел один, за столиком у окна, а здесь вокруг гудела вся наша делегация.

Под потолком тарахтел телевизор. Шло то же утреннее шоу, что и вчера, где достижения страны чередовались со светскими новостями. Вела его молодая женщина с такой ослепительной улыбкой, что все в зале нет-нет да и поглядывали наверх. Она как раз заканчивала разговор с каким-то седым академиком и, повернувшись в камеру, объявила:

— А всем участникам подтверждения в Новосибирске наша редакция желает удачи! Сегодня у них физика. Мы болеем за каждого, но за одного человека, вы знаете, вся страна болеет отдельно.

— Это она про тебя, Гончаров, — авторитетно сообщила Оксана Бондарь, пододвигая мне пиалу со сметаной. — Ешь давай. А то на твою заспанную физиономию смотреть больно. Ты чем там ночью занимался?

— Физикой, — соврал я, поспешно проглотив кусок, чтобы не говорить с набитым ртом. — Спасибо, Оксан.

— Красивая она все-таки, — вздохнула Аня Лемешко, глядя на экран. — Лика Стрельцова. Моя мама каждое утро смотрит ее шоу.

— Говорят, она вообще с юга, чуть ли не из наших краев, — подхватила Оксана. — Своя, короче. Может, потому и за Ромку болеет.

— У нас вся страна своя, — хмыкнул Яша Кац, отпивая какао. — Кстати, шоу это куча народу смотрит. Я в газете читал интервью со Стрельцовой, она рассказывала, что миллионов тридцать аудитория. А батя это шоу у нас в аптеке с утра включает, чтобы люди в очереди не скучали.

На экране тем временем показали Дом Единого испытания. Ведущая Лика Стрельцова сказала что-то теплое и вдохновляющее про «тысячу лучших умов страны», после чего пожелала их родителям крепких нервов.

Мы, тысяча лучших умов страны, отозвались понимающим смешком.

— Мои, наверное, сейчас тоже смотрят… — начала Аня, но, прикинув разницу во времени, покачала головой. — А нет, они спят еще, дома же утро на три часа позже. Получается, когда мои репортаж увидят, мы уже физику будем писать.

— Ничего, — пожала плечами Оксана. — Главное, что результаты вовремя узнают.

А за соседними столами происходило кое-что поинтереснее утреннего ТВ-шоу.

Столичная компания завтракала в дальнем углу, как обычно своим кругом. Вот только круг этот внезапно стал на одного человека меньше. Боря Долгоруков сидел за отдельным столом, спиной к своим, и с такой яростью пилил ножом блин, словно тот был в чем-то виноват.

— Смотри-ка, — вполголоса заметил Гридин, проследив за моим взглядом. — Долгорукова-то свои за стол не пустили. Проштрафился, видать.

— Может, сам не сел, — пожал плечами я. — Нет настроения, не захотел общаться. Или за физику переживает.

— Ага, переживает, — выразительно надул щеки Мишка. — Он же вчера…

— Тихо ты, — шикнула на него Ленка Пападаки, не поднимая головы от кружки с какао. — Нашел место. Вон Лариса Матвеевна смотрит.

Что там у столичных произошло, оставалось только гадать. То ли Юсупов рассказал, как Боря чуть не угробил чужой приемник, и остальным это не понравилось, то ли ночная история вообще ни при чем, и они что-то с Вяземским не поделили. Сам Костя, к слову, завтракал как ни в чем не бывало и в сторону Бори не смотрел. Как будто того не существовало.

Пока я размышлял, Дима Юсупов встал и подошел прямо к нам. За столом сразу стало тише, все заинтересованно уставились на парня.

— Доброе утро, — сказал он и протянул руку Гридину. — Михаил, я насчет схемы. После физики зайду, как договаривались?

— Заходи конечно, — важно ответил Миша, пожимая руку. — Только сразу предупреждаю, что схему перерисовывать не разрешу.

— Переживу как-нибудь, — усмехнулся Юсупов и, кивнув остальным, ушел к своим.

Оксана проводила его взглядом и высказалась за весь стол:

— Ну и дела, это чего делается-то? Столичный — и сам к нам, еще и руки жмет! Куда мир катится?

— В правильную сторону катится, Оксан, — сказал я и допил какао. — Везде есть хорошие люди, хоть в станице, хоть в столице. Ведь как говорится…

Тут я осекся, заметив, что Кира смотрит на Лену, а та на меня. У обеих были неопределенные выражения лиц, прямо-таки загадочные, и я, взрослый человек, смутился, сбился с мысли, и Гриша Шульга невпопад договорил