Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино

— А Миша, конечно, в долгу не остался, — утвердительно сказал я.

— Ответил, еще как! Он же за словом в карман не лезет. Сказал, что только полный неуч перепутает деревню со станицей. И что самогон у них в станице делают из абрикосов, а не из фанеры. — Аня перевела дух. — А Долгоруков тогда резко сдернул приемник с подоконника, прямо со шнуром, аж вилка из розетки выскочила. Поднял над перилами и объявляет: «Конфискуется до извинения». Лови, говорит, свою Японию в полете, колхозник. Миша к нему — а он такой: «Еще шаг — и ящик полетит». А сам смеется, будто шутит так! Рома, он же нарочно уронит, ему от этого весело!

Тут я прибавил шагу. Ярость Гридина меня не удивила ни на грамм. Миша сам зубоскалит с утра до ночи и стерпит любую насмешку, потому что умеет ответить, но приемник! Приемник он собирал своими руками, копил на детали и покупал их через третьи руки, потом вез через полстраны в фанерном ящике и с гордостью показывал девушке, которая ему нравится. А теперь эта вещь висела над лестничным пролетом в чужих руках. Боря реально по краю сейчас ходит, дурачок.

На площадке между третьим и четвертым горела единственная лампа под потолком, и в ее свете стояли все четверо. Место Миша выбрал с умом: провод, спущенный в пролет, с улицы не увидишь, и дежурному он на глаза не попадется. После вчерашнего требования убрать парень, выходит, не сдался, а просто увел антенну с фасада внутрь.

Приемник стоял на перилах, наполовину свесившись над пролетом. Боря Долгоруков придерживал его одной ладонью — не держал даже, а не давал упасть, слегка покачивая. Шнур с вилкой и антенный провод свисали с ящика в темноту пролета.

Миша Гридин стоял в двух шагах, опустив руки вдоль тела и сжав кулаки, и по нему было видно, какой силы воли ему стоит сдержаться. На подоконнике лежал всеми забытый задачник. Дима Юсупов подпирал стену, засунув руки в карманы спортивных штанов, но не смеялся.

А между Мишей и длинным Борей, чуть сбоку, втиснулась Пападаки и тараторила:

— Гридин, да успокойся ты уже! В правилах подтверждения четко написано: применение физической силы в отношении другого участника влечет немедленное отстранение от выполнения работ до принятия решения Государственной комиссией. Тронешь его — и на физику завтра поедем без тебя, ему только того и надо. А тебе, Долгоруков, объясняю на пальцах: уронишь чужую вещь — это уже не шутка, это порча имущества. Будешь отвечать по закону! А наши тебе голову отвинтят!

— Ленуська, ты меня уже десять минут пугаешь, это уже утомляет, — скучающе отозвался Боря. — Отвинтят, не отвинтят… Пусть радиолюбитель извинится за самогон, я отдам ему его фанерный сундук, и на том разойдемся.

— За самогон извиняться будешь ты, потому что ты его первым и приплел! — прорычал Миша.

Тут Боря увидел меня и обрадовался. Этот момент я подметил — не испугался, ни смутился, а именно обрадовался. Интересно…

— О, ну наконец-то, — объявил он. — Приазовск в полном составе. Представляешь, Гончаров: у вас тут научный вечер. Этот клоун собрал ящик, решил, что это радиоприемник, и ловит в нем Японию. Ночью, на лестнице. Днем Япония, надо полагать, закрыта.

— И поэтому чужой приемник висит над пролетом? — насмешливо спросил я.

— Не висит, а нависает, — поправил Боря и качнул ящик, отчего Мишка дернулся всем телом. — Видал, Роман, какой нервный у тебя товарищ? Вот пусть, раз так, первым и извинится. А то проверим, умеет ли его Япония летать.

— Он его за шнур дернул, Ром, прямо из розетки! — чужим и незнакомым голосом прорычал Гридин. — Там лампы, пайка, я его полгода собирал. Поставь, зараза, на место!

Расклад был поганый. Бить нельзя: дернется рука — и ящик полетит вниз, в лестничный колодец. Орать нельзя по той же причине, да и дежурного можно накликать. Самому Долгорукову не нужны ни Гридин, ни его Япония — ему просто скучно, а издеваться над другими для него явно интереснее подготовки к физике. В общем, понятно, что чем громче мы кричим, тем дольше он будет играться. Нужен другой довод.

Пришла малодушная мысль: сломает Мишкино радио — сам и вылетит, одним соперником в рейтинге меньше. Но я ее придушил — ящик-то Мишкин — и медленно шагнул вперед.

— Миш, стой, где стоишь, — сказал я, не оборачиваясь. — И молчи. Я сам.

Секунды три он дышал у меня за спиной так, что я слышал каждый вдох, но с места не двинулся. Аня встала рядом, плечом к его локтю.

— Поставь приемник на подоконник, — сказал я Боре. — Потом разберемся, кто кому и за что должен.

Он был выше меня на голову и шире в плечах, а рукава футболки закатал, надо полагать, для внушительности.

— А если не поставлю? — усмехнулся Борька.

— Аня, — позвал я, не сводя с него глаз. — Поднимись на пятый и разбуди свою дежурную. Скажи так: Борис Долгоруков отнял чужую вещь и угрожает разбить. Мы тут подождем, никто никуда не уйдет.

Аня сделала два шага к лестнице.

— Отлично, — оживился Боря. — Заодно расскажешь дежурной, как приазовские после отбоя девок по этажам водят. Про такое вся комиссия завтра с удовольствием послушает.

— Расскажу, — согласился я, и Аня остановилась. — Мишу я сам попросил проводить девушек до пятого. Мне за нарушение выпишут выговор. Ну и все. А вот что касается тебя…

— Смотри-ка, какой у нас смелый рекордсмен! — нервно хохотнул он, перебив меня.

— А вот ты, Боря, будешь объяснять дежурной и нашему уполномоченному, зачем уничтожил чужой труд. Нас тут трое свидетелей, Боря. И Дмитрий, надеюсь, тоже подтвердит. — Я кивнул на Юсупова.

В прошлой жизни такую сцену уже снимали бы на телефоны со всех сторон, и к утру она разошлась бы по сети. Здесь свидетели работали глазами, и для меня это было даже лучше.

Боря глянул на Юсупова через плечо и, кажется, только теперь вспомнил, что тот вообще здесь стоит.

— Дима, — сказал я. — Я не прошу тебя вставать на нашу сторону. Просто скажи одно: что будет с ламповым самодельным радиоприемником, если уронить его с четвертого этажа?

Юсупов помолчал, и по лицу его было видно, что отвечать ему не хочется, а отмолчаться не выйдет.

— Вхлам, — выговорил он наконец. — Лампы, пайка —