Двадцать два несчастья – 10 - А. Фонд

— Щас! — строго сказал Анатолий. — До вечера водку не трогаем, Алексеич. Я тебе сто раз говорил. Лед только встал, а нас семеро. Мало ли что!

— Дотерпим, дотерпим, — миролюбиво согласился Генка. — Я ж не предлагаю прямо сейчас. Просто Борис Альбертовичу объясняю, какие у нас на сегодня приоритеты.

Григорий тем временем встал у задней двери, чтобы принимать то, что Генка ему оттуда подавал, складывая на укатанный снег у колеса.

Анатолий с Игорьком сложили свои сумки рядом с растущей кучей. Анатолий тут же встал помогать Генке — принимал из багажника одни сани, пока Гришка с другой стороны вытягивал вторые. Я ему помогал. Игорек остался у кучи и начал распределять вещи под укладку. Наиль, не зная, куда себя девать, стоял в стороне вместе с Борькой.

— Игорек, ты палатку давай, — сказал Гришка не оборачиваясь. — Она самая тяжелая, так что пусть ляжет в самый низ, остальное сверху.

Игорек молча взял сверток с палаткой-кубом и понес к саням.

— А я что? — спросил деловито Борька. — Чем помочь-то?

— Свои вещи не забудьте, рюкзачок тот же, Борис Альбертыч, — сказал Григорий. — Ну и термос, если там что осталось, не забудьте.

Через десять минут двое саней были загружены и связаны стропами. Сверху Григорий положил длинную пешню с заточенным наконечником, обмотанным куском холстины, чтобы не цеплялась.

— Алексеич, ты первый, — сказал он Генке. — Толян со вторыми санями за ним. Я замыкаю. — И объяснил для нас: — Я тут самый опытный, буду смотреть по льду, потому что с хвоста виднее, кто куда лезет. Если кто-то отстал или пошел не туда — с хвоста сразу видно. А впереди только дорогу видишь, людей не контролируешь.

Генка накинул веревку от своих саней через плечо. Анатолий принял вторые.

И мы пошли.

Тропа шла по укатанной лесовозной колее. Сначала узкая, потом расширилась, и стало видно, что по ней этой зимой ходили: снег был утоптан, сбоку отпечатались собачьи лапы. Видимо, тут промышляли охотники. Других следов я не разглядел.

Мы шли цепочкой. Под нашими ногами хрустел снег. Впереди тянул свои сани Генка, ровным шагом, без рывков. За ним шел Анатолий со вторыми санями — без шума, спокойно, видно было, что он привык. За Анатолием — я. За мной — Игорек, потом Наиль с маленьким рюкзаком за плечами, следом Борис. Гришка замыкал.

Борька поначалу расспрашивал мужиков про местную природу, но вскоре ему стало не до разговоров. Он покраснел, начал отдуваться, потом перестал спрашивать про окрестности, только сосредоточенно смотрел под ноги и громко хекал.

Я обернулся к нему пару раз, и Система молча подтвердила то, что я и так видел: тахикардия и сбитое дыхание. Последствия малоподвижного образа жизни московского профессора давали о себе знать, пока ничего критического, но Борьке стоило начать хотя бы ходить на прогулки вокруг дома. Надо будет поговорить с ним на этот счет. Или с Марусей, а уж она ему втолкует.

— Борис Альбертович, — сказал я. — Сбавьте шаг.

— Я нормально, — буркнул он сквозь зубы.

— Не нормально, я же вижу.

— Епиходов, отвяжись, — пропыхтел Терновский, вытер варежкой лицо, но шаг все-таки сбавил.

В лесу было тихо. Ни ветра, ни птиц, и только где-то очень далеко пару раз хрустнуло сухое дерево.

— Геннадий, — сказал Борька, когда отдышался. — А правда, что у вас тут зимой бывает под минус пятьдесят?

— Да вы что! Брешут! Максимум минус сорок семь, — отозвался Генка, идя теперь сбоку от Борьки. — А так обычно минус тридцать. Так что нам сейчас повезло, минус десять — это курорт!

— Тепло в смысле? — не понял Борька.

— Ну да. Дышится легко, ничего не щиплет. А вот когда минус двадцать пять и ниже — там уже неприятно. Ноздри слипаются, глаза стекленеют, дышать через шарф приходится, иначе горло и легкие как бритвой режет.

Борис посмотрел на меня, и я кивнул: дышится по местным меркам отлично.

— Гриш, — позвал он назад. — А озеро далеко еще?

— Метров четыреста, — спокойно ответил Гришка из-за моей спины. — Сейчас выйдем на спуск, там увидите.

Тропа в самом деле начала клониться вниз. Сосны стали редеть, и между ними промелькнула не просто прогалина, а большая белая поверхность. Между черных стволов лежал лед под снегом.

Слепое озеро.

Когда среди заснеженного сосняка нам открылся берег Слепого озера, мы увидели, что один его край уходит в заболоченную опушку, где над мокрым снегом шелестит сухой камыш, а у северного берега причудливо темнеет исполинский коряжник.

В центре расстилалась ровная белая гладь, и некоторое время мы постояли молча, щурясь и разглядывая озеро. Оно не казалось каким-то жутким или особо загадочным, как можно было решить после страшилки Генки, но думаю, это из-за его снежно-ледового покрытия. Летом впечатления были бы совсем другими. Особенно во время грозы.

— Так, — деловито сказал Григорий. — Сани оставляем здесь. Я первым пойду и все проверю, а вы пока стойте на берегу.

С этими словами он снял с саней пешню, подошел к самой кромке льда у берега и постучал. Звук был сухой и звонкий, как по бетону.

— Норм вроде, — объявил он. — Береговой держит.

Григорий медленно шагнул на лед, потом снова постучал метром дальше.

— Порядок, — сказал он, обернувшись, а дальше уже пошел без комментариев, простукивая пешней каждый шаг. Когда отошел метров на тридцать, помахал нам рукой. — Идите, только по одному, — велел он, и в чаше озера его голос был слышен очень отчетливо. — Только держитесь друг от друга на расстоянии в шесть-семь шагов.

Генка пошел первым, я следом, за мной Игорек, потом Наиль, Борька и замыкающим — Анатолий. Лед держал вроде бы ровно, но стоило мне только ступить пошире, как под подошвой коротко и сухо щелкнуло. Я замер.

— Серег, — почему-то шепотом позвал сзади Игорек. — Что там? Мы тут не провалимся?

— Не провалимся, — успокоил его я.

— Главное, на месте не топчись, Игорек, — подал голос сзади Анатолий. — Лед тут всегда здоровается.

Я выдохнул и пошел дальше. Треск повторился еще раза три.

Наконец Григорий остановился под высокой береговой сосной, прикрывавшей место от ветра. Он постучал пешней вокруг себя, прошел по дуге