Леди Бланш и мистер Грей - Арсений Либис

Гидеон сжал кулаки:

— Благородство не в крови, Эдвард. Благородство — это то, что человек носит внутри. Лев может родиться в семье бедняка, а овца в знатнейшем роде. Ты можешь быть сыном графа и при этом оставаться ничтожеством. А прачка может родить человека, который стоит десятка твоих титулованных друзей.

Эдвард хрипло расхохотался:

— Ах, какая красивая речь! Прямо из какого-то анонимного памфлета. Ты серьёзно веришь в эту чушь? Благородство — это право рождения. Его нельзя выучить, как латынь или фехтование. Его нельзя купить и нельзя украсть. Оно либо есть в крови, либо его нет. А у тебя его нет. Ты можешь копировать наши жесты, нашу речь, нашу походку… но внутри ты всё равно остаёшься грязным мальчишкой с улицы.

Гидеон сделал шаг вперёд. Голос его стал жёстче:

— А если я скажу тебе, что тоже сын сэра Генри?

Эдвард медленно выпрямился в кресле:

— Даже если это правда, — произнёс он почти шёпотом, — ты всё равно всего лишь бастард. А бастард — это та же обезьяна. Только родившаяся не в клетке, а в чужой постели. Ты никогда не будешь равен мне. Никогда.

Гидеон затрясся от ярости.

— Тогда выходи, — сказал он хрипло. — На шпагах. Здесь и сейчас. Я тебе покажу, кто из нас более благороден.

Эдвард усмехнулся:

— С тобой? Мне не по статусу марать клинок твоей грязной кровью.

Гидеон вспыхнул. Он рванулся вперёд и замахнулся для пощёчины. Он вспомнил, как в старых романах смывают оскорбление. Но рука прошла сквозь лицо Эдварда, как сквозь дым. Эдвард стоял на прежнем месте и тихо смеялся:

— Ты даже не можешь коснуться меня… Я для тебя недосягаем, как жемчуг для свиньи. Впрочем, чего ещё ждать от кошколюба!

— Что ты сказал?!

— То, что слышал, любитель пушистых хвостов! Ты настолько жалок, что не способен найти себе даже простолюдинку, а лишь жалкую тварь… Это хуже скотоложества.

Гидеон стоял, тяжело дыша.

— Ты меня слушал недостаточно внимательно, Эдвард, — сказал он, опустив глаза. — Я же сказал, что я не обезьяна и не свинья… Я — лев! И моя невеста принадлежит этому роду. И всякий, кто смеет оскорблять мою даму, будет иметь дело не с джентльменом, а хищным зверем!

Он оскалил зубы, обнажая звериные клыки. Его парик обратился гривой, зрачки стали вертикальными, из пальцев вылезли когти. Гидеон громогласно зарычал, а Эдвард в ужасе сжался в кресле. Лев прыгнул. Когда всё стихло, Гидеон стоял на четвереньках среди клочьев серебристого шёлка и растрёпанного парика. Он тяжело дышал, а из пасти капала тёмная жидкость.

***

Дом деда стоял на краю пустоши, и ветер всегда завывал в щелях, а по вечерам пахло вереском и дымом. Робин сидела на низкой скамье у очага, а напротив, в кресле с высокой спинкой, сидел дед. Мужчина с обветренным лицом и глазами цвета серого гранита. Он курил трубку возле камина и смотрел на неё с той спокойной мудростью, которая всегда унимала её тревоги в детстве.

— Я присмотрел тебе хорошего мужа, Робин, — он выпустил колечко дыма. — Кузнец из соседней деревни. Парень крепкий, добрый, руки золотые.

Робин почувствовала, как внутри поднимается знакомая горячая волна упрямства. Она вскинула голову и посмотрела деду прямо в глаза:

— Я не хочу замуж, деда. Ни за кузнеца, ни за фермера…

— Тебе эсквайра подавай? — пыхнул трубкой старик.

— Нет, я вообще ни за кого не хочу замуж!

— Ну так нельзя, сама понимаешь. Без мужа быстро обнищаешь. А тот и вовсе опустишься, станешь воровкой.

— А как же старая Агнесс?

— Так она ведьма. У нее муж сам Дьявол.

— Пусть и у меня такой муж будет… Всё лучше, чем эти.

Дед пристально заглянул ей в лицо. А потом засмеялся:

— Ух и норовистая… Вся в бабку. Она тоже меня едва терпела. Бывало, тянусь к ней приласкать, а она как плюнет. Так и любила меня при этом. Плюнет, а потом говорит… ну давай, старый мерин… М-да…

Дед прервался, поняв, что сболтнул что-то лишнее при девочке. Он выпустил целое облако дыма. Оно заволокло Робин, словно туман. Дед исчез, Робин была теперь не в его доме, а где-то в торфянике. Зло ухал филин. Вдалеке кто-то протяжно выл.

— Дед! — закричала Робин. — Дед, ты где?!

Ответом была тишина. Она шла, наступая ногами в грязь, звала то деда, то мать, то отца, то братьев… Но никто не отвечал. Она была одна, вокруг никого. Только злая серая ворона на ветви дуба.

— Теперь понимаешь, какова цена этой жизни? — каркнула она.

Робин вздрогнула и перекрестилась.

— Ну и дурочка… Если захотела Его в жены, так забудь о кресте!

— Я и его не хочу! — крикнула в ответ Робин. — Я сама проживу! Я выжила во время чумы! Я победила одна целую банду лондонских крыс!

— И где ты сейчас?

— Тут! Где мне еще быть?

— Ты на ноги свои глянь, дуреха! — гортанно засмеялась ворона и сорвалась прочь, тяжело взмахнув крыльями.

Робин посмотрела вниз и с ужасом увидела, что она уже по колено в болоте. Она дернулась, бесполезно. Трясина засасывала, дошла уже до груди. Робин захлебнулась грязью, выплюнула её и зарычала от бессильной ярости. Ворона возникла из тумана, сгустилась темным облачком у нее на плече:

— Одна не выберешься.

Робин не стала спорить. Она просто наклонила голову, схватила себя обеими руками за спутанные