Юрист с Рублёвки. Том 5 - Дмитрий Лим

Ковалёв посмотрел на неё, потом на меня.

— Вот и я о том же. Проверяю родство. Если подтвердится — карта меняется.

Я молчал. В голове крутилось: Армина, Кареновна, Гаянова. Карина Агамян, которая везде, где мы. Которая говорила «фирма моего…» и проглатывала. Которую Вера знала как бывшую жену Ашота. А теперь…

— Вер, — я повернулся к ней. — «Фирма моего…»

— Я помню, — она ответила тихо. — Она проглотила слово. Мы думали — «мужа», «партнёра», «отца». Потом решили — «бывшего».

— А теперь? — спросил Ковалёв.

— Теперь — другой вариант, — сказала Вера. — «Брата». Или «дяди».

— Если Карина Ашоту не жена, а родня, — добавил я. — Сестра, племянница. Тогда «фирма моего брата» — это фирма Ашота. А Армина — ещё одна дочь Карена. Или сама Карина, только под другой фамилией.

Ковалёв записывал.

— Я проверяю, — повторил он. — Родство, браки, разводы. Агамян, Гаянова, Карина, Армина. Если Карина и Армина — одно лицо, это одно. Если разные — другое. Пока ничего не утверждаю.

— Мы тоже, — кивнул я.

Вера взяла блокнот и начала рисовать схему. Я смотрел через её плечо: Карен — отец. От него идут две ветки — Ашот Каренович Агамян и Армина Кареновна Гаянова. Где-то рядом — Карина. Линия к Карине была пунктирной, с вопросительным знаком.

— Андрей Петрович, — я повернулся к Ковалёву, — у вас есть что-нибудь ещё по Гаяновой? Адрес, телефон, место работы?

— В договоре с оператором указан адрес. Москва. Пресненская набережная, дом два, офис четыреста двенадцать.

Я усмехнулся. Ковалёв посмотрел на меня выжидающе.

— Тот же адрес, — сказал я. — Что и «Агат-Консалтинг». Что и «Арминиан Тайл». Пресненская набережная, два, четыреста двенадцатый кабинет. Две фирмы и одно физлицо — по одному адресу.

Ковалёв кивнул.

— Я заметил. И это — почерк, а не совпадение.

— Тогда у меня встречное предложение. — Я положил ладонь на стол. — В четверг арбитраж решает, истребовать ли у почтового провайдера данные ящика SA_consult. С него «МедСервис-Фарм» ставили задания по договору, за который клиника заплатила аванс. Если суд удовлетворит ходатайство, у нас будет имя владельца ящика и адреса, с которых в него входили. Сверьте их с Гаяновой и с «Агатом».

Ковалёв перестал писать.

— Если совпадут…

— … то это мост, — закончил я. — От аванса клиники — к звонкам Кострову и к сообщению Вере. Одна рука. И тогда это уже не «спор хозяйствующих субъектов», от которого любой ваш начальник отмахнётся.

Он помолчал секунды три. Потом коротко кивнул.

— Пришлите определение, как только получите. И ответ провайдера — в тот же день.

— Пришлю.

Ковалёв закрыл блокнот. Кофе в стаканчиках остыл, никто к нему не притронулся. Вера сидела рядом, я — напротив. Катя в углу перестала писать и смотрела на нас.

— Алексей Дмитриевич, — Ковалёв заговорил ровно, без давления, — я понимаю, что у вас через два дня предварительное заседание. И я понимаю, что вам хочется броситься за новой зацепкой — Гаянова, Агамян, родство. Но я бы посоветовал другое.

— Какое?

— Сосредоточьтесь на суде. А мне… пожалуй, отдайте всё, что у вас есть по свидетелям. Кострова, Тихонова, Полину. И Бесчастнова — у вас он проходит как источник угроз.

— Проходил, — сказал я. — Вчера он сам пришёл ко мне и дал объяснения. Шесть страниц, от руки, под камерой. Там дача под Истрой. Новорижское шоссе, семьдесят второй километр, поворот сразу за заправкой, без указателя, потом четыре километра по гравийке. КПП с зелёной крышей, кованые ворота, два каменных шара, беседка у пруда.

Ковалёв записал. Потом поднял голову.

— Я передам в Следственный комитет. Дача — не моя территория, это Истринский район. Но материалы пойдут туда с моей пометкой.

— И ещё. Бесчастнов просил защиты. Я ему ничего не обещал — дал телефон дежурной части. Если позвонит — не отмахивайтесь. Он не играет. Он боится.

— Не отмахнусь.

— Хорошо, — сказал я.

Я думал. Выбор был простой, и в то же время — самый трудный за всё это время. Погнаться за Гаяновой и Агамяном — значит отвлечься от заседания, на которое мы готовились две недели. Сосредоточиться на суде — значит отпустить следствие и довериться людям, которых я видел впервые.

Но Ковалёв был прав. Я — юрист, не следователь. Моей работой было вернуть клинике деньги и провести ходатайство. А ещё — негласно — узнать, кто убил меня на самом деле.

И вот тут было больно. В этой папке лежали шесть страниц Бесчастнова. Хозяин. Дача. Громов. Всё, что я сам, своими руками, хотел бы раскопать. Отдать папку — значило отдать и Громова: пусть его теперь раскапывает чужой человек, в своём темпе и по своим правилам.

Его работа — проверять угрозы и выйти на тех, кто стоит за ними. Если я полезу в его территорию, я только испорчу.

— Андрей Петрович, — я заговорил, — я отдаю вам всё.

Ковалёв кивнул.

— Но у меня одно условие, — продолжил я.

— Слушаю.

— Не трогайте Рудневу и Зинаиду Павловну. Руднева — директор клиники, мой доверитель. Зинаида Павловна — главбух, пожилая женщина. Им страшно. Клинику тоже нечего беспокоить — они пострадавшая сторона, они потеряли деньги, они подают иск. Если вы придёте к ним с допросами — они закроются, и я их понимаю.

Ковалёв помолчал. Я понимал: сейчас он взвешивает моё условие против собственных рисков.

— Договорились, — сказал он наконец. — Клинику не беспокоим. Рудневу и Зинаиду Павловну — не трогаем. По ним, если понадобится, буду обращаться через вас.

— Через меня, — подтвердил я.

— Хорошо.

Я подвинул к нему папку — толстую, с приложениями, с описью, с копиями. Ладонь на секунду задержалась на обложке. Потом я её убрал.

— Здесь всё. Оригиналы — у меня. Копии — вам. Опись — на первом листе.

Ковалёв взял папку, полистал. Я видел, как менялось его лицо — от ровного к сосредоточенному. Он понимал, что держит в руках.

— Алексей Дмитриевич, — он закрыл папку, — я понимаю, что вы делаете. Вы отдаёте мне то, что не принадлежит вам лично. Это материалы вашего доверителя и ваших свидетелей. Вы поступаете… правильно.

— Я поступаю