ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
— Хри-стос во-скре-се, — прочитала она по складам и подняла на нас глаза. — Правильно?
— Правильно, — подтвердил я. — Вот теперь можешь свои яйца подписывать.
— На следующий год все подпишу! — воодушевилась сестрёнка. — Только краску мне другую дайте, чтобы буквы ровные выходили.
— А ты сперва научись их в одну сторону выводить, — заметила бабка. — И яйцо не крути, когда читаешь.
Дуня уже собиралась начать спорить, но тут увидела нарезанный кулич и переменила намерение. Своё подписанное яйцо она положила отдельно: есть его пока было жалко. Мы позавтракали, обменялись пасхальными поздравлениями и ещё долго сидели за столом. Бабка рассказывала, кого встретила после службы; Дуня то показывала своё яйцо, то просила устроить игру в битки.
Позже я вышел во двор. Снег сохранился лишь в тени у забора, крыши мокро блестели, а по улице бежала талая вода. Вернувшись в дом, я машинально потянулся к рабочей папке. Пелагея Ивановна заметила это раньше, чем я успел её открыть:
— Ваня, хоть сегодня оставь свои ружья. Христов день ведь.
— Да я только запись одну хотел проверить, — попытался оправдаться я.
— Завтра проверишь, — настояла Пелагея. — Сегодня с Дуней побудь, а то она тебя всю неделю только за ужином видит.
— Ладно, бабуль, — улыбнулся я. — Дунь, сегодня ты командуешь. Куда пойдём?
Я убрал папку на полку и решил провести время с сестрой. До вечера мы успели погулять, зайти поздравить соседей и перечитать Дунину книжку — она настояла на том, чтобы большую часть прочесть самой. Заводских бумаг я больше не открывал.
Ночью на Упе тронулся лёд. Утром об этом рассказывали соседи; со стороны пристани доносился треск, а возле берега уже протянулись полосы открытой воды. На Светлой неделе я проходил мимо третьего мостка и увидел, что барки Лаптева там больше нет. Она ушла с оставшимся ломом. Восемнадцать стволов остались в жандармском управлении под печатями.
В среду, девятнадцатого апреля, Голутвин с Лизаветой Афанасьевной приехали к нам христосоваться. Пелагея Ивановна приняла поздравления, усадила гостей за стол и отправила Дуню за чистой скатертью, хотя та уверяла, что старая вполне хороша. Купец принёс праздничные гостинцы, а Лиза вручила девочке коробку пряников. Дуня вскоре увела её показывать свои расписанные яйца.
Когда сели за чай, я заметил у Голутвина знакомую кожаную папку:
— Вы опять с делами, Афанасий Петрович?
— С праздником сначала, Иван Тимофеевич. А дела такие, что и тебя порадуют. — Купец придвинул папку. — Из Петербурга почту получил. Среди бумаг книжка «Оружейного сборника», первая за нынешний год. Заглянул на страницы — а там генерал Ладыгин о твоём ружье пишет.
— Опубликовал испытания? — удивился я.
— Ещё как! — воскликнул купец. — Лизавета даже отметила, где читать.
В комнату как раз вернулась Лиза с Дуней. На девушке было светлое праздничное платье с кружевным воротничком, в волосах белела лента.
— Сама тебе и расскажет, — договорил Голутвин. — А я потом про деньги добавлю.
— С радостью прочитаю, Иван Тимофеевич, — отозвалась Лиза и улыбнулась мне.
Дуня забралась с пряниками на лавку у печи. Лиза взяла журнал, открыла заложенную страницу и стала читать, не торопясь, чтобы я успевал следить за числами:
"Для определения осыпи употреблялся заряд в сто дробин; стрельба производилась по кругу величиною в один аршин с расстояния пятидесяти шагов.
При первоначальной арсенальной пробе ружья работы мастера Курбатова в круг попало 72, 69 и 74 дробины.
На Сретение, после месячного пребывания ружья на морозе, испытание повторено, причём заряды снаряжал мой егерь.
При трёх выстрелах получено 68, 72 и 70 попаданий. Ружьё сохранило удовлетворительный бой при обыкновенном охотничьем употреблении".
Я взял книжку и просмотрел письмо. Генерал привёл все шесть результатов, не округляя их и не скрывая, что при повторном испытании снаряжал ружьё другой человек. В конце имелось предложение обратить внимание на полученный бой, но об устройстве ствола Ладыгин не писал.
— Значит, генерал не знает, отчего ваше ружьё так бьёт? — уточнила Лиза.
— Знает. Я ему ещё в прошлом году сказал: у самого дула канал чуть сужен, оттого дробь и идёт кучнее. И размеры назвал, — ответил я. — А в журнал он отдал одни числа. Устройство оставил мне.
— А вот «Тульские губернские ведомости» уже перепечатали, — добавил Голутвин и положил передо мной газетный лист. — Вчера у меня приказчик чуть чай не пролил, когда стал почту перебирать. Три письма от помещиков в один день! Всем твоё ружьё подавай!
Я взял у Голутвина письма и принялся читать. Первый заказчик спрашивал, можно ли изготовить два охотничьих ружья с боем не хуже описанного в журнале. Во втором письме помещик интересовался ценой и сроком на дюжину ружей, если для всех можно подтвердить результат стрельбы. Третий желал сперва приобрести одно для себя, а после испытания намеревался заказать ещё несколько для егерей. И во всех трёх стояло одно: «ружьё с курбатовским боем».
Голутвин разложил письма рядом, словно хотел убедиться, что во всех действительно написано одно и то же.
— Двадцать лет «Голутвинъ» на замке ставлю. А спрашивают по твоей фамилии, — сказал он. — Раньше я убеждал, что железо хорошее и работа исправная. Теперь люди сами пишут. Да ещё за особый бой платить согласны. Только надо понять, что им обещать.
Он достал карандаш, отметил число ружей и стал подсчитывать, на сколько можно поднять цену при дополнительных расходах. Я заглянул во второе письмо: заказ на двенадцать пока был лишь намерением, а не подтверждённым нарядом. Однако даже первые три покупателя могли дать нашим ствольщикам работы на несколько недель.
— Генерал написал числа. А люди читают фамилию, — заметила Лиза, возвращая мне газетный лист.
— За фамилию придётся отвечать каждым ружьём, — сказал я. — Одного опубликованного опыта мало. Давайте к каждому охотничьему ружью прикладывать собственный лист боя.
— Что за лист? — Голутвин перестал считать.
— Протокол испытания, — пояснил я. — Сто дробин в заряде, пятьдесят шагов до мишени, круг в аршин. Мерку пороха и номер дроби пишем на листе, чтобы охотник мог повторить. Считаем попадания, заносим число, дату, номер ружья и фамилию того, кто стрелял. Без такого листа изделие с особым боем не продаём.
— За каждый ствол ещё и стрелять? Порох, дробь, рабочие часы — всё это деньги, — нахмурился купец.
— Потому и цена другая. Но покупатель сможет проверить наши слова. Если ствол не дал установленного боя, вернём на доводку. Не исправим — тогда как особое ружьё не отпустим, — объяснил я.
— Нижнюю меру какую назначишь? — задумался