ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
— Записывайте на Степана Захарова. За годную работу, поштучно. Не прошёл ствол приёмку — сперва исправляет, потом получает. Казённое жалованье к этому не относится.
— На чью подпись принимать? — уточнила Наталья Гавриловна. — Чтобы потом по готовым ружьям не спорили.
— Первые стволы Иван Тимофеевич с Никанором посмотрят, — решил купец. — Дальше мастера назначим. Не хочу, чтоб Ивана Тимофеевича всякий раз от партии отрывали.
Она записала условия, дала нам прочитать и поставила имя Степана на отдельной странице. Голутвин распорядился приготовить несколько охотничьих стволов того же образца, что генеральское ружьё, — их прежде отложили на исправление.
— Пускай после Святой начнёт с них, — сказал купец. — Справится — дам ещё. У меня охотников с каждым годом меньше не становится.
Я посмотрел на страницу с именем Степана. Первые стволы мы с Никанором проверим сами. Если Степан справится, Голутвин даст ему ещё работу — и после казённой сотни без заработка он не останется.
Теперь я мог сказать Захару, что позаботился о его сыне. Оставалось узнать, решится ли старик рассказать на суде, что случилось с моим отцом.
Глава 5.2
В среду, двенадцатого апреля, меня вызвали к следователю по делу Ковригина и Мокея. Капитан Сабуров оказался сухощавым мужчиной лет сорока, с коротко подстриженными усами. Представился, предложил место у стола и развернул протокол осмотра барки:
— Курбатов, вам нужно подтвердить сведения, внесённые при изъятии стволов. Размеры и заключение здесь записаны с ваших слов?
Я просмотрел листы. Первые шесть стволов проходили по осмотру шестого апреля, остальные двенадцать — по следующему дню. Меры, место сошлифовки и номера соответствовали тому, что я диктовал на пристани:
— С моих, господин капитан. Проверял собственной пробкой и линейкой при понятых.
— Здесь сказано, что все стволы одного образца. Одну партию вы не удостоверяете? — уточнил капитан.
— Нет, — покачал я головой. — У них совпадают размеры и отделка. Когда их изготовили, по этим признакам не установить.
— А что было под сошлифованными местами? — спросил Сабуров.
— Неизвестно, — ответил я. — Осмотр подтверждает саму сошлифовку; прежние отметки надо искать исследованием.
Сабуров положил ладонь на протокол и подался вперёд. Смотрел он пристально, дожидаясь, пока я встречу его взгляд.
— Вы сторона по делу Ковригина, Курбатов, сами о том пишете в прошении. Защита спросит, отчего описание улики сделано с ваших слов.
Такого вопроса я ждал ещё на пристани. Хорошо, что тогда настоял на понятых и независимом исследовании. Теперь мог отвечать спокойно.
— Оттого и описание, а не заключение, господин капитан, — ответил я. — Размеры, место и вес записаны при понятых, на бирках их подписи. Перемерить может любой, кто вскроет печать. Заключение пусть дают те, кого я просил в прошении.
Я выдержал его взгляд. Сабуров ещё раз просмотрел описание, проверил подписи и коротко кивнул.
Капитан дал мне протокол на подпись. Когда я расписался, он убрал лист к делу и достал другое прошение. Положил его перед собой, расправил ладонью край.
— Теперь о ваших прежних отношениях с Мокеем. Он просит облегчения своей участи и обещает дать показания на Ковригина. Пишет, что знает, кто приносил казённое железо и куда оно уходило. А заодно указывает на вас — будто прежний Ванька Курбатов носил ему казённые изделия. Девятнадцать записей в его книге.
— Все девятнадцать я признал ещё на первом допросе, — ответил я. — Ущерб казне возмещён полностью.
— Подтверждение я и правда получил, — сказал Сабуров и положил передо мной бумагу из конторы опытной партии. — Четыре рубля восемнадцать копеек удержаны полностью. Все девятнадцать записей учтены, повторно взыскивать по ним нечего. Вы сами признались, возместили ущерб и проследили за расчётом. Редко кто так добросовестно исполняет свои обязательства.
Говорил он всё так же сухо, однако на последних словах поднял на меня глаза. Я почувствовал, как отпускает напряжение. Заслужить одобрение этого строгого человека оказалось приятно.
Он подвинул лист, чтобы я мог сверить сумму. Под ней находилась отметка Натальи Гавриловны, сделанная при расчёте. Сабуров вернул бумагу в папку.
— Мокей желает учесть те записи ещё раз. Но повторного долга у вас нет. Что скажете о его предложении дать показания? — спросил капитан.
— Пусть Мокей показывает, — ответил я. — Его слово можно проверить по его же книжке: там есть номера стволов.
Капитан поднял голову.
— Номера сохранились?
— Мокей мне свою книжку показывал. У некоторых казённых стволов там стоят номера, — ответил я. — Если укажет человека и ствол, можно будет сверить запись с заводскими книгами: проходил ли такой номер по приёмке, когда выбыл и кто им распоряжался.
Сабуров взял чистый лист и занёс мои слова:
— Книга изъята, — сказал Сабуров. — Названные им номера сверим с отпускными и приёмными ведомостями. Если сведения подтвердятся, появится основание говорить об облегчении его участи. За одни обещания он ничего не получит.
Он промокнул чернила, положил запись к протоколу о барке и закрыл папку. На углу стола лежала ещё одна бумага; капитан взглянул на неё, прежде чем отпустить меня:
— Захара расспрашивали о прежней приёмке, — бросил он. — Старик не помнит.
— Возможно, это временно, господин капитан, — тихо ответил я.
Я надеялся, что новая работа Степана поможет Захару решиться.
В воскресенье, шестнадцатого апреля, мы встретили Пасху. С заутрени вернулись ещё затемно, когда у церкви продолжали расходиться прихожане, а в окнах по слободе ещё горели свечи. Дуня всю дорогу рассказывала о свечах возле иконостаса и так засмотрелась на проходивших мимо людей, что наступила в лужу. Пелагея Ивановна велела ей дома первым делом сменить чулки.
После службы бабка могла бы и отдохнуть, но сразу занялась столом. Куличи она приготовила накануне и теперь проверяла, не осели ли они за ночь. Самый большой стоял под чистым полотенцем, с высокой румяной верхушкой.
— Вчера боялась, что тесто поднимется чересчур, — призналась Пелагея Ивановна. — А оно в самый раз вышло. Смотри, Ваня, какой красавец.
— Смотрю. Только вы бы сели уже, — предложил я, снимая тулуп. — Мы же не на чужих именинах, никуда угощение не денется.
— Никуда не денется, если Дуня раньше времени всё не растащит. — Бабка улыбнулась и поставила кулич посреди стола.
Дуня вернулась в сухих чулках и сразу стала выбирать яйцо. Среди окрашенных красным и жёлтым нашла одно с неровными белыми буквами:
— Бабушка, это ты мне написала?
— Тебе. Только прочитать придётся самой, — улыбнулась Пелагея.
Девочка повернула яйцо к свету, нахмурилась и начала разбирать буквы. Сперва держала