Медоед 13 - Макс Гудвин
И из мировой сети пришёл ответ — быстро, быстрее, чем в реальном мире, — что есть такая шутливая религия, Пастафарианство. Там богом считается летающий макаронный монстр. Вот у этих парней, наверное, есть вилки и ложки. А у нас, простых смертных…
Кстати, я не видел тут ни одного нательного креста, что рушило теорию появления тут важных вещей. Хотя если для тебя действительно важен нательный крест, с собой ты не покончишь и сюда не попадёшь.
Подворонеж был разделён на районы, и сейчас мы шли через Чижовку — в реальности Ленинский район. И складывалось ощущение, что район имел свою осознанность, как каждый человек имеет свой стиль одежды.
Его кривые улочки, спускающиеся к чёрной воде, дома с заколоченными окнами угнетали тишиной, сквозь которую было слышно, как под дуновениями ветра скрипят ржавые покрытия на крышах. Я спросил у переводчика, кто тут главный. Он шмыгнул носом и ответил, что Чижовка условно ничья. Спорная территория. Сюда сбегает тля, которая готова, чтоб её растерзал появляющийся тут Молох — сущность злая и сумасшедшая. С которой не то что Оверсаки, Бароны и Князья не связываются.
— Как выглядит этот Молох? — спросил я.
— Он страшный, — ответил мне переводчик. — Может выглядеть безобидно, но всегда голоден и неуязвим.
А моя особенность уже рассказывала мне про библейского Молоха, с головой быка и требующего детских жертвоприношений. Однако странный поисковик по информационному полю Земли — и тут я удивился, что и такое есть, — сообщил мне, что скорее всего речь идёт о детях Молоха, которых местные аборигены называют самим Молохом.
— Мы почему тут идём тогда? — спросил я у переводчика, смотря на свою армию голодранцев, молчаливо шагающую по проспекту.
— Тут, во-первых, ближе до дворца Барона — он в театре драмы засел. А во-вторых, если пойдём через подконтрольные территории, о нас настучат, и эффект внезапности будет утерян. А если ты падёшь, Истребитель, то с нас тоже со всех шкуру сдерут, — произнёс он, шаркая тапками. Они были больше его стопы, но столь ценную вещь он просто не мог не носить.
— Цигмы у Барона много? — спросил я.
— Вся Цигма с Подворонежа стекается туда. Но скажи мне, нижайший Истребитель, только не руби мечом за вопрос?
— Задавай уже.
— А ты кем стать планируешь? — задал он мне вопрос в стиле вопросов к детям в СССР.
— В смысле? — спросил я, давя едкую мысль «космонавтом бля»!
— Ну, ты на барона идёшь, чтобы его должность занять, или на князя намерен залупнуться? — применил он сленг, означающий «высказать амбиции».
— В чём суть твоего вопроса? — спросил я.
— Суть проста. Ты Цигму нашего бывшего Оверсака тле раздал, а он должен Барону был её нести через три дня. Если Цигму Барона тле тоже раздашь, то что ты понесёшь Князю? Если ты намерен Князя зарубить, то знай, что у него своя бочка есть, и ему все бароны Цигму несут. Но Князь её тоже не сам пьёт — он её прямиком в Низ отправляет. Самому, кого называть нельзя, чтоб беду не накликать. Я к чему? К тому, что тот кому ты не заплатишь, тот за тобой и придёт. Или соседнее княжество, чтобы выслужиться, большой войной пойдёт, или сам тот, кого я не называю, к тебе поднимется.
— Я тут случайно. Моя задача — отсюда свалить. Князя свергну, его замену назначу из своих «людей», и свалю. У меня на Земле дела, — ответил я честно.
— Понял. Слава яйцам! Я думал, ты невменяемый и анархо-коммунизм тут хочешь установить.
— Последнее замечание тебе, переводчик, делаю! — выдал я.
— Каюсь! Каюсь, нижайший! — заскулил он, пригибая голову, горбясь. — Я же так, план узнать просто.
Но последнего своего переводчика за такие слова я на «бочку с порохом» сажать не стану, потому как нельзя так с переводчиками. У меня армия слушаться перестанет, а мне ещё театр драмы брать этим контингентом. До которого было уже совсем рукой подать, судя по карте, нарисованной на человеческой коже. Жуть, конечно. Кому пришло в голову рисовать карту Воронежа на человеческой коже? Хотя понятно, почему этот артефакт появился в Аду.
Барон Мейновер, судя по рассказам переводчика, был не гуманоидной сущностью — это была огромная сорокоручка. И на мой вопрос, может, сороконожка, ответ был отрицательный. Сорокоручка состояла из человеческих тел, сшитых исключительно частями с руками. У сорокоручки, говорю, было сорок ножей и сорок ножен под эти ножи, и броня из человеческой кожи на брюхе, а спина покрыта собственным хитиновым панцирем. Голова у сорокоручки была человеческая, но и она раскрывалась на четыре части, словно крестом, открывая ряды зубов и пищевод, полный щупалец, которые хватали пищу и тащили её внутрь.
Мейновер не носил имени, а пользовался должностью, опасаясь боевой магии, хотя кому взбредёт атаковать столь мерзкое существо? И, кстати, с именами тут было туго — все пользовались цифрами. Например, переводчик мой носил номер 36р093443.
Я хмыкнул, это услышав. Вспоминая мой номер в карточке ОЗЛ — В394. Имена у них можно было носить лишь знати. От баронов и выше. За называние своего прижизненного имени тут били, или сжирали заживо, или сначала били, а потом сжирали.
Мир самоубийц был местом, в которое никак нельзя было попадать, — мерзким местом.
Но вот театр драмы показался на горизонте. Белокаменный, с колоннами, высокий и с блок-постом на входе.
— Ямомото, — позвал я самурая. — Вот твой шанс. Слушай мою команду. Всех, кто обороняется, убить. Всех, кто без оружия, не трогать. И Барон мой.
— Осс, — выдохнул Ямомото и подтолкнул уже переводчика. — Переводи: Войско! Стой! Внимание на меня!
— Прррррр, твари!!! — завопил переводчик.
А Ямомото шагнул на брошенный автомобиль без колёс, взбираясь на крушу серой КИА, чтобы его все видели.
— Приказываю: бегом выдвинуться к дворцу Барона и убивать всех,