Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

— Знаете, я ведь сама год назад убила бы Тихомирова, если бы не Костя.

— Я должен удивиться, Малина? — хмыкает Скворцов и переводит на меня насмешливый взгляд. — Ты вообще-то и меня год назад чуть не убила.

Тогда я считала, что Семенова больше нет. Это были ужасные полчаса, а Захар просто попал под горячую руку. Но я рада, что он не держит на меня зла за тот день.

— Не стану извиняться. Ты просто оказался не в то время не в том месте.

— Я и не жду. — Он смеётся и похлопывает меня по плечу, едва не расплескав на пол коридора содержимое кружки. — И не переживайте вы так. Костя его не убьет. Ему этого Крылов не простит, и Осипов — сегодня его дежурство. Пойдем, Малина, лучше чаю тебе сделаю? С медом.

И я не сопротивляюсь, когда, по-дружески приобняв, Скворчонок ведет меня в наш старый кабинет.

Premonition — Ana Dark

Трасса тянется бесконечной серой лентой, мокрой после недавнего дождя — пока мы были в следственном отделе он успел и начаться, и закончиться. За лобовым стеклом плывут синие весенние сумерки, разбавляя дорожную унылость багряными сполохами заката на горизонте. Туман наконец рассеялся, открыв цепь сопок, укрытых едва-начинающими зеленеть деревьями.

Попасть в отдел оперативников мы так и не успели. Покинув кабинет Тетерина, Костя решил, что на сегодня достаточно. Прощание с бывшими коллегами вышло коротким, но неожиданно теплым. Поняв, что Тихомиров остался жив и, кажется, даже цел, Пашка быстро успокоился. Пожимая Семенову руку на прощание, он смотрел на него с надеждой — мол, удалось хоть что-то вытащить из Валентина? Но Костя только покачал головой. Ни слова не сказал он и в машине, когда я, не выдержав, спросила напрямую.

«Не доставай его, Ли, — звучит в голове знакомым голосом сестры. — Так ты ничего не вытянешь. Нужен более благоприятный момент».

Значит, Семенов всё же узнал что-то от Тихомирова. Это знание заставляет его хмуриться, задумчиво постукивать пальцами правой руки по затянутому перчаткой протезу на левой и отводить взгляд на убегающую вдаль дорогу. Невольно слежу за Костей боковым зрением, а когда он запивает водой несколько таблеток понимаю: момент и правда неподходящий.

«Не жалей», — напоминает Ри, когда с моих губ уже готово сорваться участливое «как ты?»

Но жалость ли это на самом деле? Жалость предполагает неравенство, а это странное и трудно поддающееся объяснению чувство я впервые испытала в палате реанимации год назад. Настоящая пытка от осознания, что Семенову плохо, а я ничего не могу предпринять, чтобы это изменить, не могу разделить его боль. Отражение чужого страдания, которое почему-то воспринимается своим. Ри понимающе заявляет:

«Сказала бы я, что это, но не буду».

— Не надо, — одними губами шепчу я, потому что, кажется, знаю ответ.

Знаю, но тоже не произнесу вслух. Темнеет. За окнами пляшут огни фонарей — проносятся мимо, разбрызгивая по мокрому асфальту желтые отблески. Трасса превращается в тоннель, оставляя реальным лишь мир, выхватываемый светом фар — остальное перестает существовать. Дыхание Кости, еще недавно тяжелое и рваное, становится спокойней и глубже.

Сбавляю скорость, чтобы без опаски рассмотреть его профиль в полутьме. Плечи расслаблены, голова откинута на спинку сиденья. Отражение его лица в оконном стекле почти безмятежное. Кажется, Семенов уснул — поездка оказалась выматывающей для нас обоих. Но мне спать совсем не хочется — любопытство не позволяет.

Осторожно, чтобы не разбудить, касаюсь кончиками пальцев его левой руки — той, что в перчатке. Под тканью твердый, чужой, но каким-то образом послушный Семенову металл. Протез обтянут тонким рукавом лонгслива почти до локтя, но выше запястья под ним чувствуются кожа и мышцы. Это странное ощущение противоестественности и нереальности происходящего Костя прерывает сонным:

— Мне станет гораздо спокойней, если ты будешь смотреть на дорогу, Мальвина.

В его тоне нет недовольства, просто усталость, но такая вселенская, давящая, что я хмурюсь и одергиваю руку, словно обожглась. Пальцы впиваются в руль от неприятного осознания, что в этой новой реальности Семенов умудряется сохранять стену между нами даже в состоянии сонной полудремы.

— Ты знаешь, что в московском Склифе проводят операции по трансплантации конечностей? — едва-различимо за рокотом мотора произношу я. — У отца там знакомые, я могла бы…

— Не могла бы, — резко обрывает Костя.

— Но после такой операции пациенты не только пуговицы застегивать могут, но и заниматься спортом и вообще полноценно жить…

Да, я устроила настоящий ресерч, чтобы понять, с чем именно ему пришлось столкнуться. Перечитала массу статей и научных исследований и пришла к выводу о том, что Костя зря себя ограничивает. Но он считает иначе, и снова не дает мне договорить:

— Прекрати, Мальвина. Пожалуйста.

От досады в его голосе не решаюсь продолжать. Покачав головой, увеличиваю скорость и оставляю невысказанные мысли при себе.

«Не стоило использовать слово „полноценно“, Ли. Проблема не в протезе, — хмуро подсказывает Рина. — Она в голове. И ты должна трижды подумать, готова ли к тому, что Семенов навсегда останется таким, как сейчас».

Белеют костяшки пальцев, сжимающих руль. В груди разрастается горячее, болезненное отчаяние от того, что Костя рядом — живой, но запертый в клетке, которую построил сам. И ключ к ней не подобрать.

— Значит, это твое наказание за то, что в тот день перенес реализацию? — вырывается у меня. Не смотрю на него, вцепившись взглядом в полосы разметки и мокрый асфальт. Голос дрожит, но я не могу остановиться: — А если бы не перенес и всё случилось бы не шестого января, а тридцатого декабря?

Спустя год, можно представить сотни, тысячи вариантов развития тех событий. Приходится даже раздраженно мотнуть головой, чтобы отогнать надоедливые образы. Но один, особенно четкий остается. В нем Костя и его сотрудники остаются в живых, а я — остаюсь в холодной яме на опушке леса, как ненужная свидетельница избиения Арсения Богачева.

— Не за это. — Костя не открывает глаз, а голос слишком ровный для того, что он говорит. Ни гнева, ни боли. Только усталая, выжженная пустота: — За то, что даже если бы у меня был выбор, я ничего не изменил бы.

Мы