Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

— И что вы об этом думаете?

— Что вы правильно свели вместе людей, которые обычно работают порознь. Если эти Векслер и Ланге с помощью вашей машины сумеют расшифровать коды — это будет невероятный успех!

— Хорошо. Так вы возьметесь за поручение Сергея Мироновича? Если все получится, ЦК партии вас не забудет!

Собеседник многозначительно посмотрел на меня.

— Возьмусь. Но теперь мне понадобится круглосуточная охрана. И вам, кстати, тоже.

* * *

Два следующих дня я жил между Свердловским залом, кабинетом Кирова и комнатой Спецотдела. Сталин продолжал пленум так, словно ничего не случилось. Обсуждались Бухарин, Рыков, германские шпионы в промышленности и слабость партийных организаций. Областные секретари уже перестали спрашивать, будут ли новые аресты. Теперь спорили, кого брать первым.

В перерывах подходил Евдокимов. Он получил от Кирова доступ к опечатанным бумагам Пятакова и разбирал их так, как может только бывший чекист.

— Вот первый допрос, — сообщил он вечером двадцать четвертого. — Пятаков говорит о безымянном аэродроме возле Осло. Вот второй: появляется аэродром «Кьеллер.» А вот оперативная записка, составленная за двое суток до второго допроса…

Он протянул мне бумагу. На полях синим карандашом стояло: «Разработать на допросе». Подпись Агранова была размашистой и совершенно разборчивой.

— Здесь не написано «бить», — заметил Евдокимов. — И название он сам, возможно, не придумывал. Но направление дал. Начальник бригады понял, что версия одобрена, следователь обеспечил результат.

В медицинской стопке лежали два заключения. При поступлении Пятаков был признан практически здоровым: старый шрам, близорукость, ничего больше. Теперь врач описывал кровоподтеки на спине и бедрах, ушиб кисти, гематомы. Давность совпадала с днями, когда в показаниях появилась эта странная поездка к Троцкому.

Вскоре пришли данные от Судоплатова. Берлинская командировка Пятакова подтверждалась до мелочей: счета гостиницы, встречи в торгпредстве, переговоры с германскими промышленниками — все имело дату и подпись. Только таинственный Штирнер не оставил ничего.

— Работники представительства такой фамилии не знают, — доложил Павел. — В документах до ареста Бухарцева она не встречается.

— А что-то известно про перелеты из Берлина в Норвегию в этот период?

— Таких данных нет. Но есть другая неприятность.

Он подвинул донесение своего берлинского источника.

Я быстро пробежал бумагу глазами. Как сообщали оперативные источники из Евромы, сбор материалов о наших военных продолжался. Кто-то упорно разыскивал письма, служебные характеристики, протоколы встреч времен сотрудничества рейхсвера с РККА. Особенно много копали вокруг Тухачевского, Уборевича, Якира и Путны.

— Кто это? Немцы?

— Нет, Леонид Ильич. Британцы. И еще кое-что: есть сведения, что какой-то представитель НКВД ездил в Прагу, — добавил Судоплатов. — В этот раз встретился там с сотрудником немецкой военной разведки. Имя пока устанавливаем.

— Хорошо. Ступайте. Продолжайте поиски — напутствовал его я.

Судоплатов ушел, а я остался, размышляя о том, как же нужны сейчас данные секретной дипломатической переписки. Когда же в ЦИАМ получат хоть какой-то результат?

* * *

В ЦИАМ меня вызвали вечером 1-го марта, когда в Свердловском зале ещё продолжалось заседание. Записку принёс сотрудник спецотдела и передал прямо в руки: «Получена новая партия. Начальник радиослужбы просит вашего присутствия».

Отпросившись у Кирова, я добрался до лаборатории около одиннадцати. У дверей стояли двое бойцов, в коридоре на скамье теснились три опечатанных ящика. Рядом, положив на колени регистрационный журнал, сидел тот самый сухой седой начальник радиослужбы, с которым я разговаривал перед пленумом.

— Почему здесь? — спросил я. — Могли передать утром.

— Утром будет поздно.

Он раскрыл журнал на заложенной странице. За последние сутки британская станция в Лондоне шесть раз выходила на Прагу, причём два сеанса состоялись вне расписания. Ответы пражского передатчика шли короткими сериями — подтверждал приём и почти сразу запрашивал продолжение.

— Раньше такое бывало?

— Бывали всплески. Но посмотрите сюда.

В графе служебных признаков дважды повторялась одна и та же комбинация.

— Наш оператор сперва решил, что ошибся при записи. Сверили контрольную ленту второго поста — там то же самое. Лондон передал две длинные шифровки с одинаковым индикатором ключа. Одну вчера, вторую сегодня.

— Это важно?

— Не мне решать. Поэтому и привёз.

Рассматривая документы, я невольно усмехнулся. Вот она, работа разведки! Не человек в смокинге, который крадёт папку из посольского сейфа, а двое радистов, сутками слушающие треск эфира и записывающие группы, смысла которых не понимают. Пропусти один сеанс, неверно поставь цифру — и никакая самая умная машина потом не поможет.

В лаборатории уже шла работа: гудели лампы, щёлкали реле, вращались бобины шоринофона, применявшиеся как долговременная память. Векслер сидел перед коммутационной доской, Ланге просматривал принесённые бланки, а Гаврилов спорил со Стечкиным из-за очереди заданий. Мотористы требовали вернуть установку к расчётам Климова в шесть утра. Криптографы просили хотя бы до восьми.

— До шести, — решил я. — Дневную работу не срывать.

— За семь часов мы весь массив не прогоним, — возразил Векслер.

Начальник радиослужбы молча подал ему журнал.

Ланге прочёл отметки, быстро просмотрел обе шифровки и вернулся к служебным группам.

— Весь массив не нужен. Эти две — в первую очередь.

— Почему?

— Один индикатор. Возможно, использовали одну страницу шифровальной таблицы.

— Повторили гамму? — уточнил Векслер.

— Возможно. Сначала посчитаем, потом будем радоваться.

Они заговорили на своём языке. Британцы сначала заменяли слова и части слов кодовыми числами, а поверх накладывали новые цифровые ряды. Если два разных текста зашифровать одной и той же гаммой, сами сообщения прочесть всё ещё нельзя, зато при их сопоставлении секретный ряд взаимно уничтожался. Оставалось две неизвестные фразы, связанные между собой. Немного — но уже не бесконечность.

Ланге разметил на полях участки для сравнения. Векслер вместе с Гавриловым переставил перемычки на коммутационной доске, приказав реле не искать буквальных совпадений, а вычитать одну последовательность из другой по модулю десяти. ЭВМ не знала ни английского языка, ни дипломатии, ни даже того, что перед ней шифр. Она честно выполняла заданную людьми арифметику и печатала на ленте столбцы разностей.

К часу ночи первая лента легла на стол. Ланге провёл по ней линейкой, отметил несколько мест и попросил повторить расчёт. Второй прогон дал то же самое.

— Ошибки ввода нет, — сообщил Векслер.

— Теперь можно начинать, — ответил криптограф.

Я, уже клевавший носом, тут же проснулся. Начинать после двух часов работы — занятие, особенно любимое наукой и разведкой.

Ланге выписал на доске вероятные служебные обороты британского Форин