Хороший остров 3 - Александр Лиманский

— Как все? — переспросила Рита. — Мы их и дальше кормить будем? Гиены на вечер осталось, и всё, дальше что Сева из верши вынет. Я и так на всех по ложке делю, а этим четверым ещё и отдельно носи.

— Будем, — ответил я Рите. — Днём они работают. Колодка на ногу, и на работу: воду таскать и землю копать. Работают, значит, и едят. Военных держим отдельно от Глеба с Серёгой, чтобы больше никто ни по чему не стучал.

— А дальше? — спросил Святослав. — Они у нас что же, навсегда?

— Не навсегда, — сказал я. — Кто работает и не врёт, выйдет, по одному и не сразу, когда так решит лагерь. Решать буду не я.

— Милый, — с носилок подала голос Нина Петровна, и все обернулись к ней. — Ты их только голодом не мори. Вы уж простите, что я влезаю. Я знаю, каково это, когда в день один плод. На голодный живот ни работать, ни думать не сможешь, у меня вон к третьему дню руки не поднимались. Пусть едят и работают, а там видно будет.

— Будут есть, — сказал я. — Как все.

Нина Петровна кивнула и опустила голову на носилки. Борис поправил ей одеяло.

— А Серёга? — спросила Инна. — Я про ногу. Копать ему на ней рано, укус откроется.

Это было первое, что она сказала мне за утро. Я повернулся к ней.

— Серёга сказал правду, — ответил я. — Он днём работает без колодки, под присмотром. Копать не будет, землю потаскает. Глеб в колодке. Пусть все видят, что за правду здесь снимают колодку.

Глеб у стойки громко хмыкнул.

— А если кто-то хочет их всё-таки подвесить, — сказал я и посмотрел на Олега, — давайте голосовать. Я не против, только с условием: кто поднимет руку, тот и вешает сам, своими руками. Верёвку я дам.

Стало тихо.

Олег посмотрел на свои руки и на Глеба, а потом уставился в песок у себя под ногами. Артём, стоявший за ним, отступил назад и спрятал руки за спину. Света поджала губы и ничего не сказала.

Руку никто не поднял.

— Тогда решили, — сказал я.

Борис рядом с носилками тяжело вздохнул и поднялся с чурбака.

— Опять колодки, — проворчал он. — Я за свою жизнь столько табуреток починил, а колодки ни одной не делал. А тут что ни день, то колодка. Одну-то хоть сегодня?

— Одну, для Глеба, — сказал я. — Старые две пойдут на военных.

— Чурбак нужен, — Борис огляделся, — и топор. Топор у дров, я знаю. Ладно. К полудню сделаю, если никто под руку не полезет.

— Переезд в Кольцо завтра, — сказал я всем. — Яму начинаем сегодня. Кто идёт наверх, тот идёт с Валерой.

Люди расходились по работам, переговариваясь, и у навеса кто-то даже засмеялся. Ночью было не так.

Олег ушёл последним. Проходя мимо меня, он замедлил шаг, будто собирался что-то сказать, но так и прошёл молча. Догонять его я не стал.

К Кольцу пошли после полудня, когда Борис, ругаясь на чурбак, принёс третью колодку. Глеба мы обули в неё у стойки, и он сам притопнул ногой, проверяя, как сидит.

— Тесновата, — сказал он. — Борис, ты на меня мерку снимал, что ли?

— На тебя, — не поднимая головы, буркнул Борис.

Шли вверх по ручью, а там по тропе к бугру. Впереди шёл Валера с луком, а за ним по одному вели военных в колодках, с людьми по бокам. Мы с Серёгой и Леонид с Глебом замыкали. В колодках быстро не пойдёшь, и до Кольца мы добирались дольше, чем я рассчитывал.

Место для ямы я выбрал с той стороны Кольца, где не было видно корней, шагах в десяти от стены. Валера посмотрел и хмыкнул.

— Сойдёт, — сказал он. — От загона далеко, бурёнок ночью не перебудят, и от входа их не видно. Корни бы мешали, а тут их нет.

Копали доской, которой Стас когда-то рыл под большим деревом, и руками. Земля была мягкая только сверху, а дальше пошла глина вперемешку с камнями, и их приходилось выковыривать пальцами.

Военные копали по разные стороны ямы, так, чтобы друг друга не видеть. Первый работал молча и ровно, не поднимая головы. Второй всё время поглядывал на меня, но заговорить не решался, а я его не трогал: при Глебе он всё равно ничего не скажет.

Серёга, без колодки, таскал землю в куске тента, и Леонид, стоявший рядом с ямой, смотрел только на него. Серёга это чувствовал и работал быстрее всех.

Глеб копал, не торопясь, и ухмылялся.

— Командир, — не поднимая головы, сказал он.— А ты понимаешь, что мы сами себе тюрьму роем?

— Понимаю, — ответил я.

— И не стыдно?

— Не стыдно, — сказал я. — Вы её себе ещё в распадке выкопали.

Глеб хмыкнул и копнул.

— Копай, копай, — с края ямы сказал Леонид. — Поглубже давай. Сам там спать будешь, так что для себя стараешься.

— Ты, дядя, за меня не переживай, — ответил Глеб, не оборачиваясь.

— Я не переживаю, — Леонид присел на корточки. — Я тебе по-хорошему говорю. Мелко выкопаешь, будешь ночью спать с поджатыми коленками. Я в такой один раз ночевал, мне не понравилось.

Где он ночевал в такой яме, Леонид не сказал, а спрашивать при Глебе я не стал. Глеб, впрочем, начал копать чуть быстрее.

Когда я подошёл к загону у стены Кольца, бурёнки подняли головы и одна за другой потянулись к жердям. Я пил их сырое молоко, и они это помнили. Одна высунула морду между жердей и шумно задышала мне в плечо.

— Тебе бы пастухом, а не командиром, — сказал Валера.

— Пастух у них Карина, — ответил я. — Я так, на подхвате.

Бурёнка ткнулась мне мордой в шею. Я отодвинул её, и она тут же сунулась снова. Пришлось уйти к яме, чтобы не мешала.

Эдика с Аней я ещё утром отправил к гнилухе за тёмными личинками.

— До темноты чтобы вернулись, — сказал я им. — Если там что-то не так, не лезьте, сразу назад.

— Сделаем, — сказала Аня.

— Сделаем, — согласился Эдик и добавил: — Если они там есть.

К вечеру яма была по пояс. Я обошёл её по краю и прикинул, что ещё нужно. Жердей на решётку