Ночной кофе - Ник Тарасов
* * *
Семёныч оформил ИП в мае. Вера помогла заполнить ему заявление по телефону, за двадцать минут, задавая вопросы быстрее, чем он успевал отвечать, и в графу вида деятельности вписала ремонт машин и оборудования. Печать он заказывать не стал: «У Паши с печатями опыт, а мне не надо». Договор со мной, на техническое консультирование, он подписал тем же вечером у себя на кухне, и с июня в тетради слева появилась строка «Семёныч». Деньги от Семёныча шли на счёт, который вёл Шаталов. Десятого числа он отпускал мне минимум на карту, остальное оставлял на бизнес-счете и шутил «до востребования».
Лето мы работали в цехе. «Точмех» был в наблюдении, я оставался директором, и станок стоял на своём месте у окна и, как всё остальное, числился в описи Бурмистрова. Вера договорилась с ним, чтобы «Точмех» сдавал Семёнычу станок в аренду по часам, за копейки, и копейки эти шли в массу общества. Выходило, что я консультировал Семёныча на станке, который сам ему сдавал как директор, и Вера, когда я ей это сказал, ответила: «Зато всё на бумаге». Мы точили на нём втулки для Протвино и Чехова, куда Костенко нас сосватал по телефону, заказчики переводили деньги на счёт ИП Лобова, а Семёныч носил мне распечатки, чтобы я посмотрел, всё ли сходится. Галя приходила по субботам, доделывала описи для конкурса и один раз принесла нам пирог. В июле в цехе было под тридцать, окна не открывались с девяносто восьмого, а кондиционер сломался весной и я стоял у станка в мокрой рубахе и утирался рукавом. Семёныч смотрел на это с одобрением. Зимой я ходил по этому цеху в куртке и не замечал, что отопление отключили, а теперь потел, как потеют все, и Семёныч, я думаю, считал это признаком выздоровления.
К лету пристроены были все. Игорь взял по списку одиннадцать человек, кто захотел, Лёшка ушёл к нему от Кости первым, потому что у Игоря стояли наши DMG, на которых он учился, и в июне позвонил мне сказать, что у него родился второй, мальчик. Валя ушла к Косте, в ОТК, и позвонила один раз, в июле, спросить, какой щуп я брал на посадку шпинделя, потому что у Кости брали другой. Я сказал какой. Больше звонков от неё не было, и это означало, что всё в порядке.
В августе суд ввёл конкурс. Я перестал быть директором утром в четверг, Галя сдала ключи от кабинета конкурсному управляющему и расписалась в акте, и к обеду мы с Семёнычем уже грузили в «Ниву» оправку, резцы, пруток и ящик с ключами, потому что всё это по описи не проходило и было Семёнычево, своё, ещё с отцовских времён. Станок остался. Костенко ждал нас у арены со связкой в руке и открыл подсобку за машинным отделением, где мы весной собирали шнек. Он сказал: «Пока живите, за свет я не считаю», положил ключ от подсобки на верстак и ушёл. Семёныч повесил на гвоздь фартук, который висел в цехе тридцать лет, и мы стали мастерской при льде.
* * *
Торги по станку назначили на середину сентября. Вера сказала, что заявку подаст сама, с Семёнычева аккаунта, и Семёныч утром поехал к ней в Москву, в пиджаке, с пенсионной книжкой в кармане, хотя деньги уже лежали на счёте и книжка была ему не нужна. Когда я спросил, на что он двадцать лет откладывал с пенсии, он сказал: «На похороны. Подождут». Я на торги не поехал и смотреть по телефону не стал.
В этот день мы с Толиком Ерёминым были в Ступино. Старую «Газель» с будкой, на которой ещё читалось название сварочной фирмы, он дал нам на осень вместе с собой: сам сел за руль, потому что страховка была на него. Комбайн в Ступино был той же серии, что у Костенко, и встал он так же, по насосу и по втулкам, а вдобавок у него оторвало крепление ножа. Я лежал под ним в чужом машинном отделении, с фонариком, и снимал кожух, а телефон лежал в куртке на ящике, и я к нему не подходил. Бетонный пол был холодный, холод шёл через спину в лопатки, и я это чувствовал и не двигался.
Семёныч позвонил в четыре. Я вылез, вытер руки и взял трубку.
— Один я был, — сказал он. — Сто восемьдесят. Ну.
Про человека Кулагина, который должен был прийти и не пришёл, он не сказал, и я не спросил. Это было в пакете, негласно, Вера мне намекнула в апреле одной фразой, и я тогда кивнул. Вечером, уже в «Газели», я прочитал рассылку конкурсного управляющего, которую всё ещё получал: здание цеха в тот же день купил «Промлизинг», с одной заявкой.
Станок перевозили через неделю. Весил он почти три тонны, на «Газель» такой не поставишь, и Костенко нашёл у знакомых манипулятор. Стропили вчетвером: Толик, Семёныч, водитель в оранжевой куртке и я, и возились полтора часа. Из цеха его вывозили последним, больше там ничего нашего не было. Когда манипулятор выехал за ворота, я не обернулся. Обернись я, так бы и остался стоять, и Толик, который вёз нас следом на «Газели», это понимал и ехал быстро.
Тула была в конце сентября. Арена там стояла на окраине, и ехали мы к ней через весь город, по дороге мимо промзоны, где стоял «Машкомплект». Ворота я увидел раньше, чем ждал. Они были заварены двумя полосами крест-накрест, на правой створке висел лист «продаётся» с телефоном, а за воротами, где раньше стояли фуры, было пусто и росла трава по колено. Толик сбавил. Я сказал: «Езжай». Он поехал. Директор арены, которого Костенко знал по какому-то совету, встретил нас на парковке и повёл в машинное.
Вернулись мы в Серпухов в одиннадцатом часу, и ноги в ботинках мёрзли всю дорогу, потому что печка в «Газели» грела только водителя. Ночью, во втором часу, зазвонил телефон. Номер я знал пятнадцать лет, и это был единственный номер в телефоне, на который я за год ни разу не посмотрел. Я взял трубку. Севрюгин был пьяный, я услышал