Ночной кофе - Ник Тарасов

— Первое. «Промлизинг» отказывается от требований к Зорину как к поручителю и заявляет об исключении из реестра в его деле. Второе. Временный управляющий Бурмистров выдаёт заключение об отсутствии признаков преднамеренного банкротства. — Она положила лист. — Это, между прочим, правда, причины внешние, и вы оба знаете, какие. Третье. «Промлизинг» как мажоритарный кредитор обязуется не инициировать субсидиарную ответственность ни в конкурсе, ни после, срок три года. Четвёртое. Мировое по сальдо, «Точмех» отказывается от взыскания двадцати девяти восьмисот. Пятое. — Она достала из рюкзака отдельный файл и положила перед Штерном, на стол, в руки не давая. — Заявление по сто девяносто шестой. Готовое. Вы его читали, я давала. Оно не подаётся, пока соблюдается всё остальное.

Штерн открыл файл, пролистал и закрыл. Игорь смотрел на меня.

— Здание и оборудование уходят с торгов в конкурсе, — сказала Вера, повернувшись ко мне. — Кто купит, вы понимаете.

— Понимаю.

— Это лучшее, что выжимается без трёх лет судов. Гарантий против субсидиарки не даёт никто, есть только доказательства, и они у вас. Берите.

Я взял ручку. Потом положил.

— Шестое, — сказал я. — Игорь берёт на работу всех, кого я ещё не устроил. И всех, кто ушёл в декабре и захочет вернуться. По прежним окладам.

Игорь посмотрел на Штерна, Штерн на Веру.

— Паш, — сказал Игорь. — У меня там ещё ни одного станка нет.

— Будут. Ты ради них всё это и затеял.

Он помолчал. Вера уже писала на листе от руки шестой пункт и спросила, не поднимая головы: «Список фамилий приложить?» Я сказал: приложить, Галя составит за час.

— Ладно, — сказал Игорь. — Ладно. Впиши.

Подписывали минут двадцать, по три экземпляра, и Вера после каждой подписи проверяла дату. Я подышал на печать и поставил. Штерн сложил свой экземпляр в кожаную папку и вышел первым, в коридор, звонить. Игорь остался у стола с пальто на руке.

— Я тебя от тебя самого спасал, Паш, — сказал он. — Ты не веришь, а это так. Я видел, куда ты идёшь, с сентября видел. Ты бы всё потерял, с людьми и с заводом, и сидел бы сейчас в коридоре у приставов. Я хотел, чтобы было по-людски.

Он говорил тихо и тепло, и верил, я видел, что верил каждому слову. Спорить я не стал. Тридцать лет я его знал, и за тридцать лет он ни разу не оказался неправ в собственных глазах, и лист с моей подписью этого не поправит.

— Людей не обижай, — сказал я.

Он кивнул, надел пальто и вышел. Вера сложила экземпляры в файл, убрала в рюкзак, застегнула и только тогда села.

— Всё, — сказала она. — Через год вы свободный человек. А пока директор.

В цехе на следующий день я сказал Семёнычу. Он точил, я подождал, пока закончит проход, и рассказал про шестой пункт, про оклады и про то, что Игорь взял по списку и его тоже, первым. Семёныч выключил станок. Подождал, пока встанет шпиндель.

— Я на этого не пойду, — сказал он. — Я к тебе пойду.

— Куда, Семёныч? У меня ничего нет.

— Есть. Станок. — Он положил ладонь на станину. — Пока наблюдение, он твой. А с торгов я его сам выкуплю.

Я хотел сказать, что станок оценят, что будут торги, что есть Шаталов и что нельзя ему с пенсии. Он уже включил станок обратно и взял следующую заготовку, и говорить через шпиндель я не стал.

* * *

Настю с арены я теперь иногда забирал сам, когда у Ольги были вечерние занятия. Стоял в холле у автомата с кофе и смотрел через стекло, как шестнадцать девочек в чёрном ездят линией. Ирина Владимировна поймала меня там после тренировки, пока Настя переодевалась. Она шла из тренерской быстро, с планшетом в руке, и остановилась передо мной так, что обойти было нельзя.

— Павел Сергеевич. У нас машина встала.

— Какая?

— Заливочная. Комбайн. Ей лет десять, Костенко её у московского клуба купил, когда арену открывал, она последние полгода еле ездит, а на прошлой неделе встала посреди льда. Лёд теперь делают шлангом и скребками. Девочки катаются по буграм, я их на пересечении не могу ставить, там нога уходит. Сервис приезжал, насчитал восемьсот тысяч, у Костенко таких денег нет, он сказал, до лета ничего не будет. А без льда я к сезону команду не подготовлю.

Она сказала это на одном дыхании, и я подумал, что она тоже два дня носила эту фразу в кармане.

— Вы же механик. Посмотрите?

Объяснять, что я инженер, а механик у меня Семёныч, я не стал. Пошёл.

Машинное отделение было за бортами, в торце, за железной дверью с табличкой «посторонним». Там горела одна лампа дневного света, вторая мигала, и под ней стояла машина, выше меня ростом, на четырёх колёсах, с кабиной сзади и с баком для снега спереди. Пахло маслом и мокрой резиной. Мужик в оранжевой куртке сидел на ящике рядом, с чаем в крышке от термоса, и встал, когда мы вошли. Я узнал его по куртке: осенью он выводил эту машину на лёд, пока я сидел на трибуне и думал о Туле.

— Ваша? — спросил я.

— Моя. Десять лет на ней.

— Что с ней?

Он показал. Он водил её десять лет, а десять лет на одной машине учат слушать, и он рассказал как надо: насос воет, когда поднимаешь нож, давление падает, в поддоне масло, а шнек стучит и ходит, его слышно из кабины. Я попросил завести. Он завёл, двигатель взял с полуоборота, и я встал сбоку и слушал, и в вое насоса была та нота, которую я знал по старым гидростанциям в цехе, когда их не трогали лет пять.

Я снял куртку и положил на ящик. Полез под кожух сзади, с фонариком в телефоне. Гидронасос подтекал по стыку, масло на нём было старое, чёрное, и когда водитель по моей просьбе поднял нож, насос взвыл, а стрелка на манометре у кабины просела на треть. Насос был импортный, и переборкой его было не спасти, если внутри уже задрало. Это первое. Второе было проще. Шнек, который гонит снег в бак, сидел на валу с люфтом, я взялся за