Ночной кофе - Ник Тарасов

— Сейчас нет. Всё, что заработаю, уйдёт в массу. Вот закончится процедура, тогда.

— А Семёныч ваш?

Семёныч уже отошёл к воротам, где машина заканчивала круг, и обернулся оттуда.

— А я могу.

Он поднял руку, водитель остановил машину, и Семёныч полез под кожух смотреть, как держит насос.

С апреля мои деньги жили под Шаталовым. Мои счета он закрыл, кроме одного, который вёл сам, и всё, что мне приходило, сначала падало туда. Карта у меня осталась одна. Раз в месяц он отпускал на неё прожиточный минимум на меня и на Настю, и раз в месяц я отвечал ему, что получил. За все время он ни разу не спросил, на что ушли деньги. Весной отпускать было нечего: приходов у меня не было, и карта стояла пустая, пока в июне не появился Семёныч. До июня мы жили на Ольгину зарплату, и в тетради это было видно лучше, чем мне хотелось бы.

Таблицу завела Ольга. Она взяла тетрадь в клетку из Настиных, с половиной чистых листов, и расчертила разворот так, как я двадцать лет чертил для завода: приход слева, расход справа, внизу остаток, в конце месяца итог. Форму я узнал сразу. Она видела её на моём столе тысячу раз и ни разу не спросила, что это, а теперь взяла и перенесла на кухню, карандашом, с той же линейкой. Первой строкой слева стояла её зарплата, второй, то, что отпускал мне Шаталов. Справа было всё остальное: свет, вода, автобус, продукты по неделям, Настины коньки на заточку, двести рублей.

Считали вслух, вечером, за столом. Ольга читала строку, я говорил цифру, если помнил, она записывала и складывала карандашом на полях. Настя сидела с нами с учебником и слушала, и в один из вечеров отобрала у матери карандаш и вписала строку сама, внизу справа, где у меня на заводе стояли накладные расходы. «Мой лёд: символично». И подчеркнула дважды, с нажимом, так что на обороте листа остался след.

— Мы просто временно экономим, — сказала она и отдала карандаш.

Ольга посмотрела на неё, потом на меня. Зимой мы сидели за этим же столом над гречкой и считали молча, каждый про себя, и у каждого в голове была своя сумма, и сумм этих мы друг другу не называли. Сейчас цифры лежали на столе в тетради в клетку, и любой из троих мог взять тетрадь и прочитать. Стыдиться в ней было нечего, и это, как выяснилось, было главное, что изменилось за зиму, потому что с цифрами, которых не стыдятся, можно жить на любые деньги.

Кофе я варил сам, по утрам, в турке, из банки с зелёной крышкой. В апреле я заметил, что он подгорает, с горелым привкусом по краю, когда передержишь, и стал снимать турку раньше. В ноябре я пил его как воду, и турка могла кипеть, сколько хотела. Ольга увидела, как я снимаю, и ничего не сказала, а на следующее утро на полке стояла новая банка, той же марки, и я понял, что банки она меняла молча с самого февраля, а я не замечал. Я вписал кофе в таблицу, в расход своей рукой.

* * *

Девятого апреля Насте исполнилось тринадцать. Торт Ольга пекла с вечера, коржи стыли на подоконнике под полотенцем, и утром я проснулся от того, что на кухне взбивают крем венчиком, вручную, потому что миксер сгорел ещё зимой, а новый мы в таблицу пока не вписали. Настя ушла на лёд в семь, как всегда. Вернулась к двум, и к этому времени за столом уже сидел Семёныч.

Он приехал на «Ниве» и в пиджаке, которого я на нём не видел с похорон отца, и принёс свёрток в газете. Настя развернула. Внутри лежал конёк, с палец длиной, из бронзы, с колечком под ключи. Лезвие было выточено на «16К20», я видел это по следу резца, а ботинок он допиливал надфилем, долго, потому что на подъёме остались мелкие штрихи, зато зубцы спереди вышли один к одному. Я не удержался и взял конёк первым, посмотреть след резца, и Семёныч сказал «ну», и я отдал.

— Из того прутка, — сказал он. — От втулок остался обрезок. Я подумал, пусть при деле будет.

Настя нацепила конёк на ключи от квартиры прямо за столом. Потом подошла к Семёнычу и обняла, а он сидел прямо, положив руки на колени, и ждал, пока отпустит.

Про Диму Настя сказала накануне, вечером, когда Ольга убирала коржи под полотенце. Сказала от двери, с телефоном в руке: «Я Диме написала. Он придёт к трём». Ольга накрыла коржи и сказала «хорошо». Я ждал, что она скажет ещё что-нибудь, но она не сказала, и я понял, что слово «пока», которое Настя произнесла в новогоднюю ночь, закончилось, и закончилось оно без нашего участия.

Он пришёл в десять минут четвёртого, и Ольга открыла ему сама. Дима стоял на пороге в куртке, побритый, с книгой в подарочной бумаге под мышкой, и не знал, можно ли ему разуваться. Настя вышла в прихожую, сказала «привет, дядь Дим» и взяла книгу. Это оказался толстый альбом про фигурное катание с фотографиями на каждом развороте, из тех, что в магазине выкладывают у кассы, и я подумал, что Дима стоял у этой кассы и спрашивал продавца, что дарят девочке, которая катается. Настя листала его стоя, прямо в прихожей, нашла синхронное, две страницы, и показала Диме: вот, это мы.

Ольга молча взяла из шкафа тарелку, поставила между Семёнычем и углом стола, положила вилку и пододвинула стул от стены. Потом села на своё место и стала резать торт. Дима сел. Он сидел на краю стула, ел торт и говорил с Настей про её тренировки, спрашивал по делу, сколько человек в построении и что такое пересечение, и Настя отвечала подробно, потому что её спросили. Семёныч ел, Ольга резала, и про завод за столом никто не сказал, и про Москву тоже.

Торт был со сгущёнкой, и я съел два куска, второй попросил сам. Сладкое было сладким, по-настоящему и я подумал, что последний раз просил добавки, кажется, лет в сорок, а потом как-то разучился.

Дима ушёл первым,