Выжить в битве за Ржев. Том 10 - Августин Ангелов
И тут Ловец увидел то, от чего у него сжалось сердце. Из крайнего дома вывели людей. Гражданских. Высокий бородатый старик со связанными за спиной руками и с какой-то фанеркой на груди, молодая женщина с ребенком, еще двое пожилых женщин. Их поставили в ряд возле канавы. Немецкий офицер что-то крикнул. Солдаты подняли оружие, направив стволы на деревенских жителей.
Ловец схватился за снайперскую винтовку. Но внутри что-то оборвалось. Он знал, что демаскирует всю группу, если выстрелит в офицера. Нельзя. Да и не подобрались еще десантники к деревне. Слишком далеко для решительного броска. И слишком мало у него людей… Тогда он повернулся к радисту и приказал:
— Гринько! Передай артиллеристам координаты! Пусть открывают огонь по деревне немедленно!
— Товарищ майор, — радист смотрел на него широко раскрытыми глазами, — но мы же еще должны подождать, когда артиллеристы подтвердят готовность кодом…
— Немедленно свяжись с ними, я сказал! — рявкнул Ловец. — Немцы расстреливают мирных!
Он снова приник к биноклю. Успел увидеть, как женщина закрывает собой ребенка. Как старик делает шаг вперед, загораживая остальных. Как немецкий офицер поднимает руку. Как солдаты целятся. Как старик оседает на землю, схватившись за грудь. Как женщина падает на бок, прикрывая ребенка. Но пули прошивают ее насквозь, и ребенок тоже гибнет.
Когда остальные мирные попадали в канаву, немцы ухмылялись, глядя на их теплые еще трупы. И как раз в этот момент первый снаряд разорвался в двадцати метрах от них, обдав солдат, которые только что убивали беззащитных, роем осколков. Несколько немцев упали на тела тех, кого они только что расстреляли.
Тогда выстрелил и Ловец. Звук от его «Светки» потонул в мощной звуковой волне, поднятой взрывом второго снаряда. Осколки скосили двух немецких автоматчиков. А офицер упал, схватившись за лицо, куда угодила пуля, выпущенная Ловцом.
Но было поздно кого-то спасать. Гражданские уже погибли. Потом второй снаряд накрыл склад мин. И детонация скрыла расстрельную команду в дыму и огне. Ловец опустил бинокль. Руки дрожали. Он не мог прицелиться. Внутри была пустота.
— Я не успел, — прошептал он. — Я не успел!
— Товарищ майор, — сказал тихо сержант Буслаев. — Вы сделали все, что могли.
— Нет, — ответил Ловец. — Я не сделал ничего. Мирные умерли, потому что я медлил с атакой.
Он закрыл глаза. Внутри что-то оборвалось. Но он не мог позволить себе горевать. Не сейчас.
— Гринько, — сказал он, и голос его стал ровным. — Продолжай корректировку. Пусть ударят по дзоту. По пулеметным гнездам.
Радист кивнул. Он начал передавать артиллеристам корректировки.
А Ловец смотрел на горящую деревню и думал: «Я еще отомщу немцам».
Снаряды летели один за другим. Ловец уже сам корректировал огонь по рации. И гаубицы били по деревне, как по полигону.
— Недолет! — кричал он в микрофон рации. — Двести метров!
Гринько дал устойчивую связь. И Ловец получил возможность направлять удары. Где-то далеко, за лесом, артиллеристы принимали поправки, наводили орудия. И через несколько секунд с востока доносился гул. Снаряд летел по дуге, рассекая воздух, и падал — ближе к цели.
— Еще! — кричал Ловец. — Правее! На полсотни!
Он корректировал, как делал это много раз. Но сейчас каждое попадание было для него не просто боевой задачей. Это была месть. За расстрелянного мальчика. За женщину. За старика.
Очередной залп накрыл дзот. Бревна разлетелись, как щепки. Следующий пришелся по «Ахт-Ахту». Орудие опрокинулось, ствол задрался в небо, словно зенитка снова собралась стрелять по самолетам.
— Накрыли! — крикнул Буслаев. — Прямое попадание!
— Теперь пусть бьют по траншеям и блиндажам! — отозвался Ловец. — Там сидит пехота!
Деревня горела. Деревянные дома разлетались от взрывов. Немцы вскакивали, куда-то бежали, падали, гибли от осколков. Но Ловец не чувствовал удовлетворения. Он смотрел на то место, где расстреляли гражданских. Там уже ничего не было. Только воронки, перепахавшие канаву с телами до неузнаваемости.
Он опустил бинокль, чувствуя, что руки все еще дрожат на нервяке.
Внезапно огонь артиллерии прекратился. Деревня была полностью разрушена. Оставалось только зачистить. Попаданец поднялся, сжимая снайперскую винтовку. Усилием воли он унял дрожь в руках. Пора было работать.
— Вперед! — приказал он. — Мы не могли спасти гражданских. Зато можем добить немцев!
* * *
Из дневника Полины Макаровой. Болото Кривое. 06.05.1942
Танки ушли. Они прошли по гатям, которые построили саперы. И я смотрела им вслед. И плакала. Потому что не знала, увижу ли Колю снова. Он ушел с диверсантами. Впереди танков. Расчищать путь. А я осталась здесь. С ранеными. С Афганцем. С грустными мыслями.
Афганец лежит у входа в медпункт. Пес все еще слаб. Но уже встает, даже пытается бегать потихоньку. Правда, больше пока все-таки лежит и смотрит в ту сторону, куда ушел Коля. Он тоскует и ждет. Как и я.
Я смотрю на болото. На гати. На глубокие следы гусениц в грязи на болотном островке. И думаю: сколько людей погибло, чтобы эти танки прошли? Вербицкий. Скоморохов. Ветров… И многие другие. Они не увидят нашей Победы. Но они ее приблизили.
Я смотрю на запад. Там за лесом постоянно идет бой. Я слышу канонаду. Я слышу взрывы. Я слышу, как стреляют пушки. И я молюсь. Хотя не верю в Бога. Но я молюсь. Чтобы Коля вернулся. Чтобы он был жив. Чтобы мы победили.
Афганец поднимает голову. Смотрит на меня. И я знаю: он чувствует то же, что и я. Он ждет. И он надеется. Мы все ждем. И мы все надеемся на Колю.
* * *
Десантники вошли в Алексино с трех сторон. Немцы, выжившие после обстрела, сопротивлялись вяло. Их осталось немного. Большинство погибло под снарядами, остальных добили десантники. Никто из врагов не сбежал.
Ловец шел по деревенской улице. Вокруг дымились руины и что-то горело. Печные трубы торчали из обугленных развалин, как надгробия. В воздухе стоял запах гари, пороха и смерти. Под сапогами хрустели гильзы, позвякивали осколки.
Он вышел к центру деревни. Здесь когда-то стоял колодец. Теперь была воронка. Рядом — разбросанные взрывами тела. Немецкие солдаты, убитые осколками. И среди них — те самые расстрелянные гражданские, которых разметало взрывными волнами из канавы. Старик, женщина, ребенок, — белобрысый мальчик лет пяти.
— Прости, — прошептал Ловец. — Я не