Полковник. СССР. - Андрей Владимирович Максимушкин

Месть стоит обдумать, дать выстояться, ее надо подавать холодной. Представив себе ползущего на четвереньках и влияющего хвостом мерзавца, полковник успокоился.

На улице наш герой повернул направо, через три квартала дорога привела его к колхозному рынку. Здесь все куда цивилизованнее, более советское что ли. Правда и цены не в пример государственным. Зато мясо на прилавках во всех видах, продавцы улыбаются, обсуждают с покупателями, что лучше взять на гуляш, что пожарить, а что пойдет на наваристый густой борщ.

Говядинка конечно с костями, но выглядит не как жертвы Освенцима, и не замороженное. Выбрав себе кусочек и расплатившись с бойкой казачкой, полковник решил пройти вдоль прилавков. Вдруг его нос уловил чуднейшие ароматы копченостей, слюнки потекли, в животе заурчало. Как мышь за дудочкой полковник пошел на запах. Источником оказался прилавок с копченостями, колбасами, соленостями. Не магазинные, домашние ручной работы колбасы увесистыми кильцами возлежали на прилавке.

А сало! Нежное, розоватого оттенка, с мясными прослойками. Ломти покрыты смесью перчика с пряностями и благоухают, аки амброзия. Один вид и запах способны привести в состояние безумства как после месяца голодовки. Петрович уже предвкушал как придет домой, порежет сальцо тонкими ломтиками, отварит картошки, нальет в качестве аперитива вишневую с клюквой из старых запасов.

— В какую цену?

— Шесть пятьдесят за кило. Выбирайте, не стесняйтесь.

— Сколько? Сколько? — как обухом по голове. Петрович второй раз за день опешил. Такого с ним давненько не случалось. Только если вспомнить тот случай в Силезии, когда на его взвод перли шесть «Шерманов». Но время было другое.

— Что так дорого?

— Так домашнее копчение. Своя свинка, не колхозная. Ты посмотри какие прослоечки.

— Вижу. Вижу что ты цену загибаешь. Не стыдно?

— Не хочешь, не бери. В магазине покупай.

Продавец враз потерял интерес к покупателю.

— Может скинешь? — Петрович, вдруг почувствовал себя жалким и несчастным. Никогда так не опускался, и вдруг!

— Двадцать копеек из уважения к мундиру.

— Эх, пошла молодежь, — полковник торопливо отвернулся, чтоб обнаглевший куркуль с сытой деревенской рожей не видел его слез. Не хватало еще перед этим дерьмом унижаться.

Метров через тридцать от прилавка Петрович закурил. Челюсти сводило от злости и горечи. Вот ведь как, живешь, работаешь, воюешь за свою страну, а эти выросли на всем готовом. Не ценят. Цены гнут, как… Даже слов не подобрать. Всего лишь копченое сало, на дай какая ценность, да сколько Петрович такого перепробовал, бывало объедался одной свининой, когда ничего другого не попадалось.

Подул ветерок и по обонянию диссонансом ударило амбре. Источник обнаружился на задворках рынка, неприметное вожделенное трудящимися и тунеядцами в равной степени здание с известными полустертыми буквами. Петрович улыбнулся, план действий созрел моментально.

Бравый полковник и ветеран засекреченных войн был чужд мракобесия и суеверий, но к голосу интуиции прислушивался. Тихий шёпот пятой точки никогда не подводил. Столкнувшись со вселенской несправедливостью руки не опустил, нет, не время для истерик и заламывания рук. Вот пойти за советом, обратиться к уму, чести и совести, матерому человечище вне времени и пространства стоит.

Каменный Ильич все так же уверенно глядел в будущее и показывал рукой в светлое царство справедливости и торжества прогресса. Незыблем как утес над морем. Он реял над площадью, возвышался посреди города, торжествовал над мещанской серостью и плебейской тщетностью бытия.

— Спасибо тебе, Володька.

Вождь пролетариата не реагировал на слова пожилого мужчины в форме. Однако, Петровичу показалось что Ленин ему подмигнул.

— Благодарю за награду. Как присягу давал, так и не изменю делу. Великий ты человек, Володька, живёшь и дело твое живёт.

Петрович скосил глаза на жёлтую бочку с очередью из пяти граждан близ фонтана. Очень хотелось пить.

С лысины вождя взлетел голубь. Несомненно это знак. От хитрого прищура Ильича повеяло теплом, в душе заиграла бравурная музыка. Ободренный таким знаком, Петрович поспешил к вожделенной бочке. На полпути он обернулся, Ленин стоял недвижим, но от фигуры веяло аурой чего-то великого и непостижимого.

Разливное пиво из большой стеклянной кружки, под ласковым летним солнышком, под шелест листвы, курлыканье голубей и шорох шин — что может быть лучше⁈ — Не придумало человечество такого. Нет и быть не может. Ибо разливное пиво из бочки есть само совершенство. Недаром демократы запретили его под видом заботы о народе, прикрываясь нелепыми санитарными требованиями. Так вам и поверили! Ничего вы господа хорошие о народе не знаете, а вот коммунисты знали. Недаром сам Ленин из простого народа, в детстве в валенках бегал, и пиво пил, а не как этот, или тот другой, все из одного теста слеплены.

Петрович уверился, что все решил правильно. По дороге домой он заглянул в хлебный и взял три фунта дрожжей.

— Печь собрались? — полюбопытствовала продавщица. — Внуки на лето приехали?

— Есть такое, — полковник вздохнул. — Хочу порадовать молодежь свежей выпечкой. Домашнее всегда вкуснее.

— Сами печете? Да вы молодец!

— Пеку конечно, — скромно прозвучал ответ.

Люди сами для себя придумывают самую правильную версию. Не надо с ними спорить и поправлять. Печь Петрович, не умел, никогда в жизни не пробовал, но кое-какие представления имел. Не всегда ведь он был взрослым, колхозное детство многому научило, и советская школа дала все самое нужное.

На следующее утро Петрович заглянул на рынок. Прошел мимо прилавков, удостоверился что тот самый куркуль с салом никуда не делся, так же стоит над своим товаром. Путь к искомому сарайчику легко находился по запаху. Лето, жара, что вы хотите? Коммунальные службы по расписанию работают, у них все четко и размеренно, от погоды не зависит.

Задержав дыхание перед досчатой загородкой, полковник решительно шагнул внутрь и как гранату в танк метнул в очко бумажный свёрток. Рынок он покидал спокойным неторопливым шагом. Чай не школьник, умел время рассчитывать. На другой стороне улицы Вознесенского как раз напротив колхозного рынка уютная открытая веранда. Пиво за стойкой на те же пятнадцать копеек, что и бочковое, и здесь же продают тараньку. Петрович взял сразу две кружки, рыбку и устроился на веранде в тени. Удобное место, хорошо, не душно, вид как в театре.

Ровно через половину кружки пива обыватели и торгаши на рынке вдруг встрепенулись. Внушительной внешности дама подхватила одной рукой подол, другой подняла сумку с покупками и резво поскакала к воротам. За ней бежали двое детишек. Остальные покупатели