ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
— Понял, Захар Кузьмич. В дом проситься не стану. Только об одном сообщу, раз уж пришёл.
Я подошёл чуть ближе к двери, чтобы ему не пришлось прислушиваться.
— Вашу поверочную плиту во вторник опечатали вместе с нашим инструментом, — сообщил я, — когда Голутвина не было в Туле.
— Плиту тоже? — Голос Захара послышался у самой двери.
— Тоже. — Я говорил тихо, почти вплотную к двери. — Вчера мы составили опись при свидетелях. Плита ваша под холстиной, из-под неё виден край. В описи она записана просто плитой. Ни вашего имени там нет, ни отцова.
В двери звякнул железный засов. Задвижка отодвинулась изнутри, но дверь не открылась.
— Иди, Иван, — велел Захар. — Никанору скажи — пусть отцову плиту никому не даёт.
Задвижка с лязгом вернулась на место. Я вышел за калитку и направился обратно, не оглядываясь. Захар боялся за внуков, а кого именно — я не знал. Но поручение о плите он через запертую дверь передал мне, а не кому другому. Доверие осталось. А как сделать, чтобы его внукам бояться было нечего, — это теперь была моя забота.
К Голутвину я пришёл, когда на улице уже начали зажигать фонари. После разговора с Захаром успел заглянуть в мастерскую, передать Никанору просьбу старика и забрать оставленные там вещи. Рабочие заканчивали дела, а приказчик сообщил, что хозяин ждёт меня у себя дома к ужину.
В гостиной было тепло. Возле камина стояло большое кресло, на стенах висели несколько картин, а из соседней комнаты доносился звон посуды. Голутвин встретил меня у дверей столовой, одетый в домашний сюртук, и сразу предложил проходить.
— Ну, Иван Тимофеевич, располагайся, — пригласил Голутвин. — В контору сходил, расписку получил — мне приказчик уже рассказал. Теперь проходи ужинать, а то мы всё в делах да в делах.
Лизавета Афанасьевна уже сидела в столовой. Увидев меня, она поднялась и улыбнулась.
— Добрый вечер, Иван Тимофеевич. Ну как, Дуня вашу медаль уже примерила? — спросила она.
— Пока только на зуб попробовать просила, — усмехнулся я. — Говорит, купцы так золото проверяют.
Лиза рассмеялась и вернулась на своё место. На столе стояли блюда с жареной птицей, рыбой, соленьями и пирогами. Возле каждого прибора лежала сложенная салфетка, а на столике подле хозяйского кресла поблёскивали бутылки и графин. За такой субботний ужин можно было усадить ещё троих.
— Садись напротив, — предложил Голутвин. — Лизавета, распорядись, чтобы горячее подали. Мы с Иваном Тимофеевичем пока кое-какие расчёты закончим.
Он ещё не успел договорить, когда в столовую вошла Наталья Гавриловна с двумя книгами под мышкой. Одну я узнал сразу: в ней вели хозяйственные расчёты мастерской. Вторая была новой, с чистым переплётом и аккуратно выведенным названием опытной партии. Женщина положила книги возле Голутвина и сообщила, что все записи приготовлены. Затем коротко поздоровалась со мной, спросила, добрался ли я благополучно, и положила передо мной отдельный лист — выписку из хозяйской книги: кому, когда и сколько плачено за меры и шаблоны угла. Я пробежал её глазами и убрал в папку. В понедельник у Струкова она понадобится больше, чем сегодня за ужином. Наталья Гавриловна отправилась обратно к себе.
Голутвин отодвинул тарелку и раскрыл хозяйскую книгу.
— Сначала, Иван Тимофеевич, рассчитаемся, — объявил хозяин. — А то потом опять закрутимся, и будешь ты у меня с неоплаченным жалованьем ходить. Уговор есть — платить надо.
Он провёл пальцем по строке.
— Мастером тебя признали, клеймо своё ты от меня получил, а жалованье всё подручного шло. — Голутвин постучал пальцем по записи. — Шесть рублей мастеру платить — люди засмеют. С декабря пишу тебе пятнадцать. Мне какая разница, где ты станок ставил, тут или в Петербурге? Дело-то ты наше двигал. За два месяца тридцать рублей. Из них четыре рубля восемнадцать копеек удержаны в казну, по твоему же прошению, за те девятнадцать строк из Мокеевой книги. Наталья Гавриловна даже отдельную отметку сделала, чтобы второй раз не вычесть. Остаётся двадцать пять рублей восемьдесят две копейки.
Купец взял карандаш и поставил галочку возле суммы.
— Это жалованье. А теперь другая статья, которую мы ещё в прошлом году оговорили.
Он перелистнул несколько страниц, нашёл нужную запись и повернул книгу ко мне.
— С каждого принятого затвора, — напомнил Голутвин. — Так ведь условились? За тот, который генерал получил, я тебе ещё не платил. И теперь хочу уточнить, всё ли с ним было сделано как положено. Он через твои калибры прошёл?
— Прошёл, — подтвердил я. — Сам проверял в арсенале перед отправкой. Колодку Никанор делал, ствол — другой мастер, а при сборке ничего подгонять не пришлось.
Голутвин закрыл книгу пальцем.
— Значит, первый. — Голутвин кивнул на книгу. — За принятый затвор тебе двенадцать с полтиной. Полтину, что резчику за твоё клеймо переплатил, как уговаривались, вычитаю. Ровно двенадцать. Итого тридцать семь рублей восемьдесят две копейки. Возражения есть?
Он открыл ящик небольшого шкафчика, достал оттуда кошелёк и принялся отсчитывать деньги. Несколько серебряных монет положил столбиком, к ним добавил бумажные деньги и мелочь. Пересчитал ещё раз, затем придвинул ко мне.
— Получай. — Голутвин убрал руку от отсчитанных денег. — За жалованье и первый затвор. Наталье Гавриловне завтра скажу, что выдал полностью.
Я пересчитал деньги, но убирать не стал и достал лист с Пелагеиным счётом.
— У меня к вам тоже расчёт, Афанасий Петрович, — начал я. — За то, что моим помогали, пока меня не было.
Я отсчитал двадцать два рубля шестьдесят копеек и положил их на край стола:
— Это за дом. Харчи, дрова, по субботам. И за Дунину школу.
Голутвин посмотрел на монеты, затем на меня:
— Я ж в книгу не ставил.
— Вы не ставили. Бабка ставила. — Я развернул к нему лист. — По субботам, до копейки.
Голутвин пробежал глазами мой лист и расхохотался.
— Вот же Пелагея Ивановна! — воскликнул Голутвин сквозь смех. — Говорил ей, чтобы брала и не считала, а она, оказывается, каждую субботу запомнила. И дрова тоже?
— Три рубля сорок копеек. — Я показал нужную строчку в своём листке. — И за доставку сколько взяли, тоже помнит.
— Верно! — Купец хлопнул ладонью по книге. — Столько и заплатил. Такой хозяйке конторская книга без надобности.
Он ещё раз посмотрел на деньги, но брать не торопился.
— Я с тебя ведь ничего не требовал, — напомнил Голутвин.
— Знаю. — Я придвинул