ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
Печать могли снять в понедельник, могли через месяц. Но если к тому дню станина будет стоять на месте, первым днём работы этот день уже не станет.
Голутвин снова открыл записную книжку и вывел на свободной строке одно слово: «Станина».
Затем посмотрел на меня.
— Я тут сидел обиды тебе считал. — Голутвин кивнул на набросок станины. — А ты мне за это время работу на неделю нашёл. При печати. Ладно, мастер. — Он хмыкнул и потянулся к графину. — Выходит, мастер у нас теперь казённый, а снабжать его буду я. Посмотрим ещё, кто из нас больше хлопот получит.
Лиза подняла глаза от своей тарелки и посмотрела на меня. Затем спокойно вернулась к ужину. Голутвин тем временем налил вина в три бокала. Себе — почти полный, мне немного меньше, а дочери совсем немного.
Он поднял бокал.
— За мастера и за подавателя. — Голутвин протянул бокал навстречу моему. — Чтоб друг другу не мешали.
Я поднял свой и выпил.
В воскресенье к обедне мы отправились втроём. Пелагея Ивановна нарядила Дуню и сама надела праздничный платок. Перед выходом ещё раз проверила укладку, где лежала заверенная выписка. Я надел сюртук с медалью, а поверх него тулуп. На улице стоял мороз, но полы тулупа оставил расстёгнутыми, чтобы награду было видно. Пелагея Ивановна заметила это сразу и только поправила мне воротник, пока Дуня возилась у двери.
В церкви было людно. Дуня держалась за бабушкину руку, а несколько знакомых мастеров, заметив у меня золотую медаль, коротко кивнули или подошли поздороваться после службы.
На паперти оказалось куда оживлённее. Люди задерживались возле ступеней, здоровались со знакомыми, обсуждали погоду и последние известия. Мы уже собирались уходить, когда к Пелагее Ивановне подошли две женщины из нашей слободы.
— Пелагея Ивановна, доброго вам здоровья! — заговорила одна из соседок. — Давно вас в церкви не видала. Как поживаете?
— Помаленьку. Дел хватает, вот и не каждый раз выбираюсь, — улыбнулась Пелагея.
— А внук-то ваш из Петербурга вернулся? — спросила первая соседка. — Нам говорили, при большой награде приехал.
Бабка, гордая, повернулась ко мне, затем снова к соседке:
— Вернулся. Теперь снова в Туле будет работать.
Вторая женщина, та самая, что вчера подвинула наше ведро к колодезному вороту, подошла поближе.
— Пелагея Ивановна, внук-то у вас… — она посмотрела на медаль, не закончила и перекрестилась. — Дай вам бог здоровья обоим. И девочке вашей тоже.
— Благодарствую. И вам доброго здоровья, — ответила бабка.
К Пелагее Ивановне подошли и другие знакомые. Она отвечала спокойно, не торопясь, а я стоял рядом и в разговор не вмешивался. С паперти мы направились к базарным рядам. По дороге я достал кошелёк и отсчитал шесть рублей из денег, полученных вчера у Голутвина.
— Вот, бабуль, шесть рублей на хозяйство. — Я протянул ей деньги. — И себе что-нибудь присмотрите. Всё для нас с Дуней покупаете.
— Да куда нам столько сразу? — Пелагея Ивановна придержала мою руку. — Тебе ещё на работу тратиться.
— На заказ казна деньги выделила, а эти я заработал. — Я вложил монеты ей в ладонь. — Или мне теперь дома ни в чём не участвовать?
Бабка взяла монеты, пересчитала их и спрятала в небольшой кошелёк, который носила под одеждой. Я знал, что дома большая часть окажется в укладке, где она держала деньги и важные бумаги.
— Ну, раз уж на базар пошли, соль надо взять, — решила она. — Давеча мало осталось. А сейчас можно сразу побольше купить, чтоб потом не бегать.
У торговца солью Пелагея сначала справилась о цене за меру, затем — за мешок. За большую покупку уступали, и бабка велела отвесить целый мешок.
— Нам столько зачем? — удивилась Дуня, разглядывая мешок.
— Соль не испортится. — Пелагея Ивановна отсчитала торговцу деньги. — А цена поднимется, а у нас своя останется.
На соседнем ряду она купила ещё несколько свечей. Выбрала не самые дешёвые, осмотрела фитили и только после этого убрала покупку в корзину.
— Чтоб не при лучине сидеть, — объяснила бабка. — Дуня по вечерам пишет, глаза портит. Теперь хоть свет будет как у людей.
— А себе вы что-нибудь возьмёте? — поинтересовался я. — Вон платки продают, можно новый выбрать.
Пелагея Ивановна поправила старый платок на голове:
— Этот я раз уже теряла. Он мне теперь дороже нового.
Пока мы шли домой, Дуня несла свечи и рассказывала, какие красивые пряники видела у торговца. Пелагея Ивановна несла корзину, а мне достался мешок соли. Покупок набралось достаточно, но впервые бабка рассчитывалась за них не на последние деньги.
Дома мы убрали соль в сухой угол, а свечи — в шкаф, оставив две возле стола. Ближе к вечеру Дуня снова принесла мне тетрадь, но вместо уроков попросила показать печатную книжку, где говорилось о моём ружье. Пришлось достать дорожную папку. Среди бумаг лежала четвёртая книжка «Оружейного сборника» за 1866 год, которую я привёз с собой. На обложке ещё сохранились следы дороги, зато внутри страницы остались целыми. Я показал сестре нужную страницу и предупредил, чтобы обращалась с книгой осторожно. Дуня придвинула её к новой свече и провела пальцем по первой строке.
— «Система мастера Курбатова, изготовленная в мастерской купца Голутвина», — прочитала.
Прочитала, посмотрела на меня и улыбнулась:
— Значит, про тебя и Афанасия Петровича вместе?
— Вместе, — пояснил я. — Я придумал систему, а делали ружьё в его мастерской. Читай дальше.
Дуня послушно продолжила. На длинных словах она спотыкалась, иногда пыталась угадать окончание, но большую часть текста уже разбирала самостоятельно.
Когда дошла до слова «затворъ», остановилась и нахмурилась.
— Ваня, а зачем на конце твёрдый знак? Учительница велит писать, а зачем — не говорит. Его ведь не слышно.
— Раньше его выговаривали. — Я коснулся пальцем последней буквы. — Потом перестали, а писать по привычке оставили.
— Глупо, — заметила сестра.
— Отчасти, — кивнул я.
Дуня порадовалась, что брат с ней согласен, но спорить с учительницей заочно не стала и вернулась к статье. Через полвека этот лишний знак уберут из письма, но объяснять сестре будущую реформу орфографии я, разумеется, не собирался.
Она прочитала ещё несколько строк, затем добралась до знакомой мне фразы:
— «Ружьё проверяет не чертёж, а сотый выстрел».
Дуня подняла голову.
— А это что значит? — Она повернула ко мне книжку. — Разве чертёж плохой?
— Нет. Просто нарисовать хорошее ружьё мало. Оно должно стрелять и после десятого,