Павелителя I - Сергей Викторович Вишневский

— Носок, тащи кружку, — прервал я свои размышления, заметив как веки девушки приоткрылись.

Носок тут же отпустил голову ребенка, что со стуком упала на лавку и метнулся за кружкой.

— Ай… — едва слышно выдал ребенок.

Я забрал ее, зачерпнул воды из ведра, что стояло тут же, и приподнял ей голову.

— Пей! — скомандовал я, прислонив к ее губам край кружки. — Если хочешь жить — пей!

Девочка припала к кружке, сделала несколько глотков, а затем хотела было отвернуться, но я ей не дал, крепко ухватив за волосы.

— Пей, сказал!

Я с шипением матом и растерянными глазами гоблина заставил выпить ее целую кружку, после чего она наконец поперхнулась и начала кашлять.

— На бок ее, — скомандовал я.

Носок тут же повернул девочку на бок, а та с каждым кашлем выплевывала черные сгустки.

Ну, а как вы хотели?

У нее полные легкие мокроты, которую я забил силой смерти. И сейчас вся эта зараза начала выходить наружу. Собственно, для того, чтобы хоть как-то компенсировать выход новой мокроты я в нее воду и запихивал.

Девочка кашляла, сгустки вылетали на пол и только тут я заметил как в дверях стоит мать, с ужасом смотря на происходящее.

— Почти здорова, — произнес я, вытирая руки о край какой-то тряпки. — Надо ее накормить только жидким. Суп какой, бульон… Поняла?

Женщина закивала, со страхом наблюдая за черными шматками, что вылетали из девочки.

— Хорошо… — кивнул я и перевел взгляд на Носка. — Отпусти ее, мать лучше с ней справится.

Гоблин отступил и я кивнул на выход.

— Собери мне что-нибудь поесть. У меня от целительства все время жор начинается.

Гоблин метнулся на улицу, а я подошел к матери.

— Пои ее и корми. С ней все хорошо к утру будет.

Мать закивала, а я вышел во двор. Гоблин уже достал из седельной сумки колбасу и черствый хлеб. Я подошел к нему и взял треть палки колбасы.

— Павелителя проклянуть! Зачем так, Павелителя? Можно было сжечь, порубить…

Я посмотрел на своего первого приспешника, что в последнее время стал жутко кровожадным. Таким же тупым, недалеким, но кровожадным. Интересно, это лес так на него влияет или то, что я перестал прятать силу?

— Ножиком ее! Пыр, пыр! И делов! — продолжал гоблин. — Зачем смерть звать? Смерть сама ходит, ее звать не надо…

И да, его непосредственность и манера указывать мне что делать, меня раздражает больше всего. То он спрашивает, что делать будем, то всех сжечь и ножиком «пыр-пыр».

— Если надо сну-сну, так она еще тепленькая будет… — продолжил рассуждать Носок, а я перестал жевать.

Я сунул хлеб в карман, откусил колбасу и схватил гоблина за ухо.

— Пошли, я тут баню видел за домом, — произнес я, потащив его за собой.

— Не нада баня, Павелителя… — принялся причитать гоблин, схватившись за мою руку, но слушать я его не собирался.

Я потащил приспешника на первые воспитательные процедуры.

Кстати, если содрать с веника все листья, парение в бане, считается за порку?

Ранним утром Луковая стояла у окна, прижавшись пальцами к подоконнику. Взглядом она провожала незваных гостей.

Женщина подошла к двери и задвинула засов.

Дочь спала, подложив ладонь под щеку. Дышала свободно, без прежнего надрывного хрипа. Ночью даже просыпалась, чтобы попросить воды. Девочка действительно пошла на поправку. И вроде бы всё хорошо…

Только вот женщина так и не смогла лечь рядом.

До самого рассвета она сидела у печи, кутаясь в платок. Стоило задремать, как перед глазами снова появлялись черные письмена. Она вспоминала, как шевелилась та темная дымка, как уверенно мальчишка проводил обряд. Слишком уверенно.

А потом, из её дочери вырывались сгустки чего-то грязного и черного. Сама тьма коснулась её души.

Луковая стиснула край платка. Под глазами залегли тени, а пересохшие губы начали трескаться. Она тряхнула головой и про себя подумала:

Сама же впустила. Сама согласилась. Еще и руку ему пожала.

При этих мыслях она в очередной раз вытерла ладонь о халат и подошла к полке. Связка сонных трав висела за глиняным кувшином.

— Мама?

Луковая вздрогнула и на несколько секунд замерла, не оборачиваясь.

Дочь приподнялась на локте. Волосы растрепались, а на щеке отпечатался край подушки.

— Уже утро?

— Утро. — Ответила она, не глядя на дочь.

— А где тот мальчик?

Женщина сняла с полки кружку.

— Ушел.

— Я поблагодарить хотела.

Кружка стукнула о стол.

— Успеешь. Лежи пока.

Луковая наклонилась к печи, скрывая лицо. Зачерпнула горячей воды, залила травы и накрыла кружку блюдцем. По избе медленно пополз горьковатый запах.

Дочь откинула одеяло, собираясь сесть.

— Не вставай, — поспешно сказала женщина. — Тебе еще полежать надо.

— Мне уже хорошо.

Луковая посмотрела на ее босые ноги и тонкие щиколотки. Вчера девочка не могла даже повернуться без помощи.

— Все равно надо.

Она отвернулась и принялась собирать рассыпанные листья. Сгребла их в ладонь, но вместо того, чтобы выбросить, так и осталась стоять со сжатым кулаком.

— Мама, ты чего?

— Ничего, доченька.

За окном протяжно промычала корова. Женщина торопливо высыпала траву в ведро, сняла блюдце и подлила в отвар прохладной воды. После чего поднесла его к носу и принюхалась.

Можно.

— Выпей. От болезни.

Девочка села, взяла кружку обеими руками. Сделала глоток и сморщила нос.

— Горький-то какой.

Луковая присела рядом, придерживая кружку снизу.

— Надо. Допей.

Девочка пила маленькими глотками, с передышками. Мать следила за ее губами, каждый раз чуть приподнимая дно.

— Всю, доченька. Чтобы уж наверняка.

Когда кружка опустела, дочь протянула ее и широко зевнула.

— Я потом… хочу… на улицу.

Голова качнулась. Луковая поспешно поставила кружку