Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

— Так? — спросила она с последней ступеньки, и в голосе была паника. — Кит, так можно?

Сердце у меня остановилось.

— Нужно!

— Точно все хорошо?

— Да!

— На Первое причастие нужен подарок.

— Он у меня в машине. Старая Библия.

— Отличный подарок. А к кому мы едем?

— Пусть сюрприз будет.

* * *

Снова Белт-паркуэй вдоль залива, мимо Кони-Айленда, потом Саузерн-стейт-паркуэй на восток…, мимо одинаковых домиков с одинаковыми лужайками, которые тут строили вдоль дороги после войны десятками тысяч для вернувшихся солдат. Потом свернули на юг, и пошли болота. Рядом щебетала Мэрилин, рассказывала про съемки. Луп-паркуэй тянулась по насыпи через топкие луга, протоки и бухточки. Пахло илом, солью и гниющей травой, над водой ходили цапли. Хэнк опустил окно, и в салон ворвался океан, хотя его ещё не было видно.

Лидо-Бич оказался узкой полосой песка между заливом и Атлантикой. Белые оштукатуренные дома, черепичные крыши, кое-где мавританские арки. В двадцатые сюда поехали богатые нью-йоркцы, которым Ривьера была нужна, но в часе езды от Уолл-стрит. Слева мелькнул огромный розовый отель с башенками, Хэнк сказал, что это «Лидо», туда до войны приезжали гангстеры потанцевать.

А направо, в паре миль, начинался Лонг-Бич.

Тут я едва не засмеялся вслух. Именно в Лонг-Биче Марио Пьюзо через шестнадцать лет поселит Вито Корлеоне. Каменная стена, восемь домов, свадьба дочери, Джонни Фонтейн с гитарой. Пьюзо, выходит, за натурой далеко не ездил. Описал соседа и перенёс на милю, чтобы адвокаты не придрались.

Ройят-стрит упиралась в дюны. До пляжа от неё было шагов сто, и за последними домами слышно было, как бьёт прибой.

— Красиво, — сказала Мэрилин — Интересно, сколько тут стоят виллы…

— От тридцати тысяч минимум, — предположил я.

— Дорого!

Когда мы подъехали к нужному адресу, улицы почти не было видно за машинами. Они стояли с обеих сторон, бампер к бамперу, до самого песка. «Кадиллаки» этого года, с маленькими плавниками на задних крыльях, чёрные и тёмно-бордовые. «Линкольны». Солидные «Паккарды», которые покупают люди, не желающие, чтобы их принимали за людей, покупающих «Кадиллаки». Пара «Империалов» от «Крайслера». Шофёры стояли кучками, по три-четыре, и разговаривали по-итальянски, громко, размахивая руками, как сплетничают на базаре.

Над улицей, от дома к дому, висели гирлянды из лампочек. Их ещё не включили, солнце только садилось за заливом.

Хэнк сбросил скорость и кивнул вправо, не поворачивая головы.

На углу, у въезда в тупик, стоял серый «Форд», пыльный, без единой хромированной детали сверх заводских. За рулём сидел белый мужчина в шляпе, рядом второй. У второго на коленях лежал фотоаппарат с длинным объективом, и, пока мы проезжали, он поднял его и щёлкнул. Потом что-то записал в блокнот. Номер.

— Копы, — сказал Хэнк. — Или фэбээровцы.

Олсен покосился на меня, Мэрилин тоже посмотрела тревожно.

— Кит, куда мы приехали?

— К авторитетным людям, которые тебе тоже будут очень полезны. Особенно если твой конфликт с Зануком…

— Нет никакого конфликта!

— Занук же держит тебя за блондинку для мюзиклов!

— Кит, давай не сейчас. Что за люди?

— Итальянская мафия. Лучеззе.

— Ты серьезно сейчас⁈

— Струсила?

Монро возмущенно уставилась на меня:

— А о моей репутации ты подумал?

— Босс, разворачиваемся?

— Эдгар Гувер официально считает, что мафии в Америке нет, — ответил я актрисе. — Его агентов на такие праздники не посылают, иначе пришлось бы признать, что праздновать есть кому. Скорее Бюро по наркотикам. У Анслинджера на итальянцев зуб давно. Или полиция округа. Так что твоей репутации ничего не угрожает, не беспокойся!

А потом до меня дошло, и стало не смешно. Чей бы ни был этот «Форд», плёнку из него проявят. Номера пробьют. Номер нашей машины записан на корпорацию, а корпорация — это я. Через три дня, максимум через неделю, отпечаток с моей машиной у дома Томми Луккезе ляжет на нужный стол. И даже если Бюро официально мафии не видит, Эдгар такие отпечатки собирает для себя, в личные папки. Девятого мая на гольфе он может вынуть его из кармана вместе с мячиком. Ну и пусть, Гувера я повалю, хоть с его папками, хоть без. Вариантов нет.

— Развернуться? — спросил Хэнк.

— Поздно. Нас уже сняли. Если развернёмся, сфотографируют ещё раз, и будет видно, что я испугался.

Хэнк бибикнул, к нам подошел толстый вальяжный итальянец с набриолиненными волосами. Я опустил окно, охранник сначала узнал Монро, потом меня. Открыл рот, закрыл. И, даже ничего не спрашивая, махнул рукой. Створки ворот поползли в стороны.

Олсен заехал на территорию, по дорожке, обсаженной кипарисами, дорулил до дома. И он оказался меньше, чем я ожидал.

Я, видимо, всё-таки ждал локацию а-ля «Крестный отец» с дворцом, колоннами. Но нет. Двухэтажный, под красной черепицей, с аркой над крыльцом и подстриженной живой изгородью. Солидный, крепкий и без единой лишней детали. В Беверли-Хиллз такой купил бы дантист. У меня в Холмби-Хиллз гараж больше.

Зато праздник был в три участка. Изгородь с соседним домом слева кто-то аккуратно разобрал на два пролёта, а у соседа справа калитка стояла настежь, и через неё сновали женщины с подносами. Во всех трёх дворах горел свет, и было понятно, что соседи здесь тоже не совсем соседи. Пьюзо и тут ничего не выдумал.

Над задним двором натянули белый шатёр. Из-под него доносились аккордеон и мандолина. Пожилой мужчина в жилетке пел «Вернись в Сорренто», фальшивил, никто не обращал внимания.

Пахло жареным мясом, чесноком, морем и сигарами. Столы ломились. Подносы с лазаньей длиной в мою руку. Целый ягнёнок на вертеле, жир капал на угли с треском. Пирамида из канноли в метр высотой, обсыпанная сахарной пудрой. Сфольятелле, похожие на ракушки. Миндальное печенье горами. Вино в оплетённых бутылях без этикеток. Домашнее? Потом увидел, как молодой парень в белой куртке открывает ящик «Дом Периньона» ломиком.

Женщины постарше были в чёрном, но чёрное это было из лучших магазинов на Пятой, а поверх него висело столько золота, что можно было бы покрыть купол небольшой церкви. Те, что помоложе, несмотря на май, были в норковых палантинах. Мужчины были в тёмных двубортных костюмах, волосы назад, на мизинцах перстни. Говорили негромко, смеялись громко. Руки целовали друг другу через одного.

И дети. Девочки в белых платьях и коротких белых фатах, похожие на крошечных невест.