Ловелас. Том 9 - Илья Взоров
А у крыльца, в стороне от музыки, стояла очередь. Человек десять, мужчины, в лучших своих пиджаках. Один держал шляпу двумя руками у живота. Время от времени дверь открывалась, кто-то выходил, кто-то входил. Похоже, люди с просьбами. В день, когда дон празднует, ему нельзя отказать. Пьюзо и тут не соврал.
Хэнк обошёл машину и открыл заднюю дверь. Я вылез первым и подал руку.
Мэрилин вышла красиво. Сначала поставила на гравий здоровую ногу, потом, держась за мою ладонь, вторую. Выпрямилась. Поправила перчатку на запястье.
Аккордеон выдохнул и сбился. Мандолина сыграла ещё два такта одна, потом и мандолинист опустил медиатор. Мужчина в жилетке, певший про Сорренто, остановился на середине слова и так и стоял с открытым ртом.
Ближе всех к нам оказались две старухи в чёрном. Одна перекрестилась. Вторая сказала шёпотом:
— Мадонна…
И было непонятно, Богородицу она зовёт или называет то, что видит.
Парень с ломиком над ящиком «Дом Периньона» выпрямился. Дети, которые носились между столами в белом, встали на месте как вкопанные.
Двор смотрел на нас. Человек двести, и все в одну сторону.
Я почувствовал, как Мэрилин чуть сжала мои пальцы. Мелкая дрожь, на полсекунды.
И я увидел, как она переключилась. Будто где-то внутри неё щёлкнули рубильником, как у нас в фотостудии «Ловеласа», когда меняют свет на съёмке. Плечи чуть опустились. Подбородок ушёл вниз, взгляд тоже. Улыбка, которую знает вся Америка, — та, что с приоткрытыми губами и полузакрытыми веками, — исчезла, и появилась другая, маленькая, смущённая, как у девушки, которую впервые привели знакомиться с семьёй жениха. Она мне рассказывала в гримёрке про ужин у Ди Маджо. Значит, роль у неё была отрепетирована.
— Подарок, — шепнула она, не поворачивая головы.
Я достал из кармана конверт с двадцатью сотенными и вложил ей в руку. Она поняла сразу.
Мальчик с атласной сумочкой всё ещё стоял у крыльца рядом с крупным мужчиной. Мэрилин под руку со мной пошла к нему через двор. Сзади топал Хэнк с Библией.
Перед мальчиком Монро опустилась, придерживая подол, взяла его лицо в ладони в белых перчатках.
— Ты сегодня самый красивый мужчина в этом доме, — сказала она. — Поздравляю!
И поцеловала его в лоб. Положила конверт в сумочку, поверх двух десятков других, и закрыла её, придавив ладонью, потому что та не закрывалась.
Мальчик стал пунцовым до ушей. Крупный мужчина рядом с ним, видимо, отец, снял шляпу и держал её у груди, как в церкви.
Из-за дома кто-то засмеялся. Двор выдохнул разом. Заговорили все одновременно, в полный голос, по-итальянски и по-английски, и мандолинист, сообразив раньше всех, заиграл. Не Сорренто. «Аве Мария».
Тут дверь дома открылась, и очередь у крыльца расступилась без команды.
На крыльцо вышел маленький человек.
Совсем низкий: Мэрилин, когда поднялась с колена, оказалась выше его на полголовы. Лет пятьдесят пять. Серебряные волосы, гладко зачёсанные назад, ни одного выбившегося. Серый костюм такого покроя, какой на Сэвил-Роу шьют месяц, с тремя примерками. Белая рубашка, тёмно-синий галстук, в галстуке маленькая жемчужина. Лицо узкое, сухое, внимательное. Он мог быть кем угодно: директором банка, судьёй, хирургом. Только глаза были не банковские. Быстрые, светлые, они обежали двор один раз и сразу знали, кто где стоит. Всех вычислил, всех взвесил.
Старуха, которая шептала «Мадонна», сказала:
— Дон Тано…
И поцеловала ему руку. Правую.
Я посмотрел на эту руку. Безымянный, средний, мизинец. Там, где должны были быть большой и указательный, шёл гладкий, давно заживший край. Старуха поцеловала её так, будто пальцев там было пять и все в перстнях.
Дон спустился на две ступени, не дальше. Он посмотрел на Мэрилин, потом на меня.
— Синьорина Монро. Какая честь! Кристофер… Спасибо, что приехал. Да еще привез нам такой подарок!
Голос негромкий, нью-йоркский, с той оттяжкой, которая остаётся у людей, выросших в Восточном Гарлеме среди сицилийских тёток.
— В этом доме бывали сенаторы. Бывал мэр. Бывал кардинал, однажды. Но не было ни одного человека, ради которого замолчал бы мой оркестр.
Мэрилин подала ему руку ладонью вниз. Он взял её левой, а правую, трёхпалую, положил сверху. И, поклонившись, поцеловал перчатку. Думаю, он в этом доме никому вообще никогда не кланялся. Только ей.
— Мистер Луккезе. Простите, что без приглашения. Меня украли прямо со съёмочной площадки.
— Синьорина, — сказал дон. — Вас, разумеется, пригласили. Вас пригласил сам Бог!
Двор засмеялся, хотя слышали его человек десять. Остальные засмеялись, потому что засмеялись те.
Потом он повернулся ко мне.
— Кристофер, ты замечательный похититель! Пожалуйста, продолжай!
Он протянул мне правую руку. Не левую, правую. Я понял, что это проверка, и взял её так же, как взял бы любую другую: крепко, но не сдавливая. Сухая ладонь, три пальца. Хватка у этих трёх пальцев оказалась крепче, чем у Дугласа всеми пятью.
— Я так рад, что вы приехали. — Он не отпускал мою руку. — Мне Рокко про вас много рассказал. Сначала я подумал, Рокко опять преувеличивает, он всегда преувеличивает, у него в Вегасе от жары мозги плавятся. А теперь вижу: он поскромничал.
Он кивнул на Мэрилин, которая стояла рядом со мной, опустив глаза, и ни один мужчина во дворе на неё не смотрел прямо. Смотрели все, но поверх плеча соседа или из-за бокала.
— Человек, который приводит в мой дом такую гостью в такой день, понимает, что такое уважение. И он теперь тут всегда желанный гость, слышите?
Хэнк за моей спиной держал коробку. Я взял её у него и протянул дону двумя руками.
— Для крестника. И для вас.
Дон посмотрел на белую ленту, на светлое дерево. Не стал открывать на виду. Подозвал высокого итальянца с лицом счетовода, который стоял у двери, и передал ему коробку тем же движением, каким священник передаёт дароносицу служке.
— Наверх, Фрэнк.
Счетовод унёс коробку в дом, а нас сразу закружили родственники Лучеззе и мальчика. Сначала женщины, к Мэрилин: седая синьора в чёрном с камеей у горла, судя по тому, как