Юрист с Рублёвки. Том 5 - Дмитрий Лим

— Нет, — ответила Катя. — Не как «Агат-Консалтинг» и «Арминиан Тайл».

— Зато акты — под копирку.

Фирмы разные. Адреса не все сходятся. А оговорка, которой клинике затыкали рот, — одна. И ведь каждый раз рассчитывали, что её просто подпишут.

Я закрыл папку, отодвинул её на край стола. Полина вернулась на место. Катя постояла ещё секунду.

— Алексей Дмитриевич, оформлять как приложение к ходатайству?

— Ходатайство уже удовлетворено. Ковалёву отправим отдельно. Сегодня.

— Поняла.

К обеду Катина папка ушла Ковалёву. Я только успел вернуться к почте, когда позвонили с незнакомого номера. Я глянул на Веру — она кивнула. Я включил запись разговора, нажал приём.

— Смирнов.

— Алексей Дмитриевич, — голос был мужской, спокойный, с лёгким кавказским акцентом. — Добрый день. Меня зовут Ашот Каренович. Думаю, нам пора поговорить.

Я не пошевелился. Вера подняла голову от ноутбука.

— Без лишних ушей, — продолжил голос. — Без полиции. Один на один.

— Ашот Каренович, — сказал я. — Если хотите говорить — разговор в моём офисе. При моей коллеге. Под камерой. Иначе никак.

В трубке он помолчал. Я слышал, как на том конце кто-то дышит — ровно, размеренно. Потом:

— Принимаю.

— Сегодня в три часа дня?

— Сегодня в три, — подтвердил он. — Присылайте адрес.

Я закончил разговор, переслал номер Нине и нажал интерком.

— Нин, отправь ему адрес практики. Ашот Каренович Агамян. Жду в три.

— Приняла.

Вера смотрела на меня.

— Пришёл сам, — сказала она.

— Пришёл сам.

— Что это значит?

— Это значит, что он почувствовал угрозу.

Вера откинулась в кресле.

— Лёш, — она заговорила тихо. — А если он пришёл угрожать?

— Под камерами? — усмехнулся я. — Ну, пусть попробует.

Усмешка вышла так себе. Вера это заметила, конечно. Я отправил Ковалёву номер и время встречи. Камера — камерой, а бессмертным я уже однажды себя считал. Хватит.

Вера помолчала. Потом кивнула.

— Я подготовлю переговорную.

Она встала. Я смотрел ей в спину и думал: Ашот вышел на связь. Сам. Без Карины, без Кравченко, без Лебедева. Один. До этого все контакты с ним шли через цепочку. Теперь — напрямую. Либо цепочка оборвалась, либо ему стало не до цепочки. И вот это мне совсем не нравилось.

До половины третьего я ещё пытался работать. Потом пошёл проверять камеру в переговорной. Зелёный огонёк под потолком, звук на записи — есть. Нина знала: на три больше никого не записывать. Полина ушла в налоговую, Катя разбирала переписку Кострова. Я вернулся к себе. Обычная подготовка к нестандартной встрече.

В три минуты четвёртого щёлкнул замок входной двери. Я слышал, как Нина встретила посетителя и попросила его подождать в приёмной. Я прошёл в переговорную и сел рядом с Верой. Она открыла блокнот. Стул по другую сторону стола оставался свободным. Над нами горел зелёный индикатор камеры.

За дверью раздались тяжёлые, неторопливые шаги — человек шёл, точно зная, зачем пришёл. Дверь открылась, Нина посторонилась, и в проёме возник Ашот Каренович Агамян.

Я его, конечно, представлял немного иначе. В общем, ему было за шестьдесят. Грузный, но не рыхлый — грузный так, как бывают грузными люди, привыкшие к хорошей еде и долгим переговорам за столом. Седые волосы, подстриженные коротко. Лицо крупное, скуластое, нос с горбинкой. Глаза тёмные, внимательные, без той суеты, которую я привык видеть у Бесчастнова.

Дорогое пальто — тёмно-серое, кашемировое. Под пальто — костюм, рубашка без галстука.

Он вошёл, остановился у порога. Оглядел переговорную, кивнул и сел напротив меня.

— Алексей Дмитриевич, — он заговорил ровно, без предисловий. — Вера Дмитриевна.

— Ашот Каренович. — Я кивнул. — Разговор записывается.

Он скользнул взглядом по камере.

— Вы предупредили ещё по телефону.

— Я знаю, что вы копаете, — он заговорил так, будто продолжал начатый разговор. — Знаю про ходатайство. Знаю, что суд его удовлетворил. Знаю про полицию. Знаю про Ковалёва.

Я молчал. Вера — тоже. Он не спрашивал, он констатировал.

— Я пришёл не угрожать, — продолжил он. — Я пришёл предложить.

— Я готов сдать Лебедева. Полностью. С документами, с перепиской, с показаниями. Всё, что у меня есть по нему — в полицию. В обмен — вы убеждаете клинику отозвать иск и ходатайство.

Вера рядом со мной не пошевелилась. Я тоже. Я слушал его голос — ровный, спокойный, без нажима. Голос человека, привыкшего, что ему говорят «да».

— Ашот Каренович, — сказал я. — Это не в моей власти. Доверитель — клиника. Решение отозвать иск принимает Руднева.

— Уговорите. — Он чуть наклонил голову. — Вы — её юрист. Она вас слушает.

— Слушает. Но решение — её.

— Уговорите.

Он повторил это слово. Точно постучал по столу. Я посмотрел ему в глаза. В них не было угрозы — была усталость.

— Ашот Каренович, — я заговорил медленно, выбирая слова. — Зачем вам это? Зачем сдавать Лебедева?

Он помолчал. Положил ладони на стол — широкие, ухоженные, без колец. Такие руки описывал Бесчастнов. Руки человека, который не работает руками.

Я поймал себя на том, что смотрю на них слишком долго. Поднял глаза.

— Лебедев перестал меня слушать, — он заговорил так, будто говорил о постороннем. — Полгода назад он завёл собственную игру. Вышел на Бесчастнова. На Кравченко. На Карину — без моего ведома. Я узнал позже.

— Карина — ваша дочь? — спросил я.

Он не вздрогнул. Только посмотрел на меня внимательно.

— Вы знаете. Хорошо. Да. Моя дочь. И она делала то, что ей говорил Лебедев, думая, что говорит от моего имени. Я узнал, когда стало поздно.

— Поздно — это когда?

— Когда Громов исчез.

Он произнёс это имя так, будто оно было обычным словом в обычном предложении. Без веса, без паузы.

— Ашот Каренович, — сказал я. — Что именно вы хотите сказать про Громова?

Он поднял на меня глаза.

— Я хочу сказать, что я не убивал Громова. Лебедев перестарался. Я хочу это доказать и хочу, чтобы меня перестали тянуть в это дело.

— «Перестарался», — я повторил его слово. — Это что значит?

— Это значит, — он заговорил тише, — что я не давал приказа. Я давал другие приказы. Лебедев понял их по-своему. Или не понял вовсе. Он — исполнитель.