Мельница 5 - Михаил Васильевич Шелест

Кроме пива загрузил в багажник мешок солёно-сушёной корюшки-малоротки — от сырости она уже раскисала в гараже — и поехал на море. С ребятами, которые там ежегодно ставили лагерь в этой жизни я ещё не был знаком, поэтому надо было «прописываться». Меценатствовать я не собирался, да и обидеться ребята могли, не так понять, поэтому «прописывался» именно корюшкой. Водка и пиво шли «под заказ», то есть — оплачивались вскладчину.

Не доезжая Ямара, свернул на грунтовую дорогу, ведущую к морю, и аккуратно проехав по ней, переехал через небольшую речушку. Раним туманным утром все уже проснувшиеся отдыхающие, бродили по пляжу словно зомби. Не получилось у меня уехать на следующий день, так как пришлось поездить ещё и за другими продуктами: мясом, колбасой, консервами, овощами. Акваланг нужно было донабить. Компрессор так и не удосужился купить. Поэтому, намотавшись в хлопотах, решил ехать поутру. Приедешь вечером, а все уже пьяные. Какое, нафиг, знакомство? И про корюшку никто не вспомнит. Не съедят, а переговнякают и потопчут. Не оценят, короче. И моего «подгона» никто и не заметит. А утром и пиво, и водка, и минералка, что я привёз из Губерово, и «доширак» (в смысле — лапша) будут, как раз кстати. И, хе-хе, корюшка.

— О! Миха, приехал! А мы тебя вчера ждали! — сказал Гришка, вылезший из палатки на мой короткий «бик!». Лицо у него ещё больше походило на самурайское. Круглое, опухшее от перепоя, заросшее двухнедельной щетиной, больше похожей на небольшую бороду.

— Лапшу привёз?

Гришка тоже брал себе кое-что в Японии по мелочи, но валюты на лапшу ему не хватило.

— Привёз.

— О! Сейчас костерок разведём. Кипяточку сделаем.

— У меня термос трёхлитровый есть. А для лапши воды-то надо… Сто грамм. Всем хватит.

— Ну, ты, молото-о-о-к. Братва! — крикнул он. — Можно вылазить! Завтрак готовить не надо. Еда сама к нам пришла! Лапшу японскую привезли! Сэнсэй приехал!

— А пиво привёз? — спросил кто-то из палатки, и я узнал голос Выходцева.

— Привёз, — сказал я. — И водку тоже.

— Бр-р-р-р… Водку я уже не буду, — сказал Олег и икнул так, что ворона, усевшаяся полубопытствовать, что это я выкладываю на стол, взлетела с ветки.

— Ага! Зарекалась свинья в грязь не лезть! — пошутил Баскаков осипшим тенором, тоже вылезая из палатки. Сашка имел желтоватый цвет осыпанного прыщиками, лица и неестественную худобу и этого сильно стеснялся. Но за его вокально-инструментальные данные, девушки вниманием его не обделяли. Но он, всё равно, сильно комплексовал.

— О, Сашка, ты сегодня дома ночевал? — спросил я. — А то Гриша пожаловался, что ты от рук отбился. И по чужим рукам пошёл.

— Не по рукам он пошёл, а по пи*дам, — сказал и гоготнул Эдик Загородний, матерщинник и крамольник, вылезая из палатки, из которой до этого доносился голос Выходцева. — Мы его с Олегом отселили. Принесёт ещё какую заразу.

— Эдик, принеси мне пивка, — умоляющим голосом произнёс Олег.

— Пивом голову не обманешь, — сказал Эдик и поздоровался со мной. — Привет, сэнсэй. А у нас и водка вчера кончилась. Позавчера всё выпили, потому что вчера тебя ждали. Не дождались и выпили энзэ. Что бы сейчас делали и не знаю.

Из других палаток, а было их около десяти и совсем маленьких одноместных и больших, повылазили остальные ребята. Все сильно «измученные нарзаном». Это были друзья и родственники Гришки Мицуры. У него на станции Угольной в посёлке Угловое жила бабушка и куча друзей-родичей. Оттуда все ребята и были. А нас он, значит, ввёл в свой «ближний круг». Нас, — это: меня, Баскакова, Выходцева и Загороднева. Нас с Сашкой и Эдиком, потому, что мы учились и спортом занимались вместе, а Выходцев хоть и не учился с нами, но дружил с Сашкой и Эдиком ещё со школы.

И с ними я буду дружить до конца дней. Первым ещё совсем молодым «уйдёт» Баскаков Сашка, вторым — Эдик Загородний, третьим — Гришка Мицура. И останемся мы с Олегом вдвоём пока… Да-а-а… Никто из людей ещё не обманул тётку с косой… Но не в данном случае.

— Депренсяк, однако, — подумал я, отмечая, о чём думается, и усмехнулся.

— Я тоже решил немного отпустить вожжи после нашей с Гришкой поездочки, — сказал я. — Поэтому, я сегодня на «штуцере высокого давления». Кто желает выпить или похмелиться вылазьте. Сейчас колбасы порубим и капусточку солёную, кващенную…

— А рассол капустный есть? — спросил с надеждой Гришка.

— Пока есть. Ты первый спросил, ха-ха, — сказал я, ставя десятилитровую кастрюлю, в которую я наковырял «волшебный закусь» из бабушкиной бочки, на стол. — Вот. Цеди.

Я разлил водку в те стаканы, что стояли на сбитом из досок, столе. Порубил так мелко колбасу, что Гришка взмолился:

— Что ж ты так мельчишь⁈

— Мельче порежешь закуску, на дольше её хватит. Это же закуска, а не еда. Ты же сейчас палку за два укуса схомячишь. Поедите ещё. В багажнике мясо есть замаринованное. И шампуры. Пожарим.

Собрались все. Познакомились. Выпили за здравие. Потом ещё выпили, ещё и ещё… Я отпустил себя и захмелел. Я так и раньше, в той жизни, мог. Мог пить сколько угодно, но держать себя на контроле и не хмелеть. А мог отпустить себя и позволить организму эту слабость, но такое случалось крайне редко. Ибо не с кем было расслабляться — раз, и жил в таком ритме, что не расслабишься — два. А тут я почувствовал, что крышу от всех моих приключений может и сорвать, если не расслабляться. А если крышу сорвёт, тогда затянет меня синь-синяя и бездонная. Без полного самоконтроля, как стало уже понятно с первого в неё «окунания», с ней нельзя.

Так думал я, лёжа на воде в маске с трубкой и ластах, и глядя на копошащихся на дне раков-отшельников, морских звёзд, и морских ежей. Я дышал ровно и спокойно, но усиленное водой и трубкой дыхание походило на хрипы. Это я пошёл немного протрезвиться. Специально не включал свои «внутренние ресурсы». Хм. Хоть снова человеком себя почувствовал. Человеком, у которого кружится голова, что-то где-то болит, пульсирует в висках кровь.

— А может, ну его нафиг такие эксперименты? — подумал я. — Вдруг организм именно в этот момент решит «дать дуба»? Сердце, например,