Генерал Карамба - Алексей Птица
Я спустился с крыши и пошёл к штабу десанта, маленькому, грязному зданию, где ещё вчера сидели федеральные офицеры, а сегодня буду сидеть я. По дороге я встретил сутенёра Педро, он стоял у стены, бледный, с трясущимися руками, и смотрел на пленных, которых вели мимо.
— Всё идёт по плану, сеньор генерал, — сказал он, и его голос дрожал. — Склады с хенекеном не тронуты. Я слышал, что администрацию взяли. Офицеров… офицеров тоже взяли, некоторые даже не проснулись.
— Хорошо, — сказал я, — ты славный парень Педро, хоть и моральный урод. Сегодня же отдашь всем проституткам те два-три песо, что зажал себе, иначе я подвешу тебя за яйца на вон той мачте. Как раздашь и отчитаешься мне, сразу получишь вознаграждение, и смотри мне в глаза пендехо, я в них всё равно прочитаю, сколько ты зажилил себе денег. Не заставляй меня строить проституток и опрашивать каждую, сколько ты ей выплатил денег. Мне это не принесёт никакого удовольствия, тебе же принесёт очень много боли, ты же ведь не любишь, когда тебе делают больно, а, Педро? — и не дожидаясь риторического ответа, я зашагал дальше, больше не обращая на него никакого внимания. Я знал, что он сделает всё, как я сказал, не сможет не сделать. Знаю я таких, видел…
Он кивнул и убежал, как будто бы за ним гнался сам дьявол, а я пошёл дальше, к штабу, где меня ждали карты, донесения и новости с канонерской лодки. Я знал, что она ещё не взята, и знал, что это будет самым трудным делом за всё утро, но мои люди справятся. Они всегда выполняли мои приказы, потому что они были лучшими.
* * *
Окна кабинета оказались раскрыты нараспашку, но воздух в кабинете всё равно стоял тяжёлый и спёртый, этакая ядерная смесь табачного дыма, запаха свинцовой типографской краски от свежих газет и той особой духоты, которая бывает только в казённых зданиях, где окна выходят на пыльную улицу. На столе лежал ворох телеграмм, большая карта Мексики с пометками, и слева, на самом краю, стояла чашка кофе, к которой Мадеро так и не притронулся. Он стоял у окна, спиной к вошедшему, и смотрел вниз, на площадь, где два гвардейца вяло перекладывали булыжники.
— Входите, Хосе, — сказал он, не оборачиваясь. — Я вас ждал с утра.
Военный министр Хосе Гонсалес Салас вошёл, держа в руке папку. Он был в полной форме, застёгнут на все пуговицы, словно готовился не к разговору, а к смотру. Лицо каменное, но под глазами залегли тёмные мешки, потому что он толком не спал уже вторую ночь.
— Господин президент, — начал он, — я получил донесение из Прогресо и Кампече. И, с вашего позволения, ещё несколько сообщений, которые проливают свет на то, что произошло во всех подробностях.
Мадеро обернулся. Он был бледен, и в его глазах, обычно живых и быстрых, сейчас плескалась усталая пустота, которая бывает у человека, который слишком много получил плохих новостей.
— Читайте.
Гонсалес Салас раскрыл папку.
— Порт Прогресо был захвачен без боя и пал, но не в результате сражения, а в результате банального обмана. Федеральный гарнизон в полторы тысячи человек, включая два транспорта и канонерскую лодку, разоружён и пленён. Большинство солдат впоследствии разоружено и отправлено на грузовых пароходах обратно. Офицеры задержаны, но, по имеющимся сведениям, содержатся в приемлемых условиях. Сопротивления практически никто не оказал. Потерь, ни с нашей стороны, ни со стороны мятежников нет, за исключением десятка раненных и отравившихся чрезмерным употреблением алкоголя.
Мадеро медленно опустился в кресло. Оно скрипнуло под ним, и этот звук в тишине кабинета показался неожиданно громким.
— Полторы тысячи человек, — медленно повторил он, — и не оказали сопротивления? Хосе, вы понимаете, что это значит? Это значит, что десант был разложен. Что офицеры не выполнили свой долг. Что…
— Господин президент, — перебил его Гонсалес Салас, и в его голосе прозвучала та твёрдость, которая бывает у человека, который знает, что правда неприятна, но её всё равно придётся сказать. — Десант был разложен намеренно, и не за один день. Ланда не вступал в бой, он действовал, как настоящий змей-искуситель, по-другому и не скажешь. Он оставил в порту большие запасы спиртного и собрал со всего штата проституток. Понимаете, сеньор президент, проституток со всего штата! Вино, женщины, бездействие, всё это пагубно сказалось на солдатах и офицерах. Он дал им расслабиться на целых три дня, и они расслабились. Когда его люди вошли в порт, там не осталось ни одного трезвого солдата, и ни одного офицера, способного отдать вменяемый приказ, а если кто и смог его отдать, то его оказалось просто некому выполнить.
Мадеро смотрел на него, и в его глазах медленно закипала злость.
— И вы мне об этом говорите так спокойно? Полторы тысячи человек разоружены без единого выстрел! Порт — потерян. Хенекен — под контролем мятежника, а вы мне рассказываете о пульке и женщинах, как будто это оправдание!
— Это не оправдание, — ответил Гонсалес Салас, и его лицо осталось каменным. — Это объяснение, и я обязан вам его дать, потому что иначе мы не поймём, с кем имеем дело.
Он перевернул следующую страницу в своей папке и стал зачитывать новый текст.
— Телеграмма американского консула. Он сообщает, что американская собственность на Юкатане не пострадала. Торговля продолжается в том же варианте, как и раньше. Более того, — Гонсалес Салас сделал паузу, — он сообщает о негласном взаимопонимании между генералом де Ланда и британскими коммерческими агентами. Поставки хенекена и сизаля продолжаются. Британский губернатор в Бельмопане занял позицию сдержанного невмешательства. Американцы рекомендуют то же самое пока их интересы косвенно не затронуты. Да им пришлось поднять оптовую цену на хенекен, но для них это не критично, критично для них будет тогда, когда Ланда полностью прекратит отгрузку хенекена или сожжёт все его запасы, а он это сможет сделать. Поверьте….
Мадеро сжал кулаки. Его лицо потемнело.
— То есть, — сказал он медленно, — пока мы теряем из-под контроля очередную территорию, англичане и американцы заключают с мятежником сделки? И вы мне это преподносите как новость?
— Как факт, господин президент. Факт, который мы обязаны учитывать и, если мы начнём военную операцию, мы рискуем задеть их интересы. А это — дипломатический кризис, которого мы не можем